Нельзя было без радости глядеть на него при мысли о его значении, что же касается Ханны, то она достаточно сжилась с землёй лукумона, чтобы недоумевать или тревожиться по такому поводу, теша себя представлением, будто и она сама благодетельствует Эшмуну, а, следовательно, себе самой.
Невозможно передать, как опьяняло пророка прославление женщины, созерцание любви её к солнцу. Радость огнём пробегала по жилам богини, вздымала ей грудь, вызывала у него короткие, порывистые, похожие на всхлипывания вздохи, заливала румянцем его лицо и заставляла губы его блаженно улыбаться. Опьянённому пророку – человеколюбцу – оставалось лишь качать и качать выбеленной головой по поводу любовного безрассудства. Хвала сверх первого жреца укрепляла Милька в его мощи к женщине, завлекающей Ханну, давала ей возможность выполнить намерение, с которым она пришла – спасти жизнь общества. Вот основание для радости! Для блаженства! С этим чувством человеколюбцу приходилось качать головой – восхищаться. Но знание о том, что женщины заглядываются на Милька, наполняло его истомной ревностью и внушало ему, в тоже время, отчаянное желание владеть этой женщиной.
То, что божественной паре удалось обратить на себя внимание, утешало и маленького Богомола, стремившегося помочь им вести себя по образцу существ божественных. Не стану рассказывать, это не очень деликатно, о занятии – «подобное производящее подобное». Карлик притворялся божественным мальчиком. Его короткий пенис под складками живота, обхваченный миниатюрными перстами, твёрдостью подрожал Мощи Хора в луке Мелькарта и следовал указаниям Тейи, которая сосуществовала на действительном этом поле действий. Богомол передвигал ладонь по всей короткой длине воображаемого Хора, точно воспроизводя трения во влажном лоне Ханны, когда тот не желал возвращаться из тьмы на свет.
Независимо от того, насколько правдиво было устремление карлика – тщеславного героя, и той правдивости, которым привлекала Богомола Тейя (всяческими плотскими посулами), богам в деле Эрота будто бы становилось легче. Богомол делал свой ритуал машинально, как будто говорил языком жеста не он, а какое-то другое в нём проявление. Голос его был глух, и соответствовал взгляду и стонам богов на ложе объятий.
Мнимый акт возбуждения Эросом являлся чисто магическим воздействием, направленным на то, чтобы путём подражания и мимикрии сексуального акта вызвать большую Мощь в кадуцее Милька. Кроме того, здесь налицо стремление сделать акт более эффективным благодаря принесению в жертву семени Богомола. Магия, от того, получала большую силу. В воображении персонажей, эта эротическая игра побуждала использовать Эрота, как форму возвращения к жизни человека, считавшегося мёртвым. И если инсценировать рождение, то, согласно праву, мальчик был сыном в полном смысле слова. Протолкнутый под лоном Матери он считался рождённым и наследовал всё состояние своих приёмных родителей. Народ, вознамерившись усыновить мальчика-солнце, собирал множество людей и устраивал пиршество. Лишь после скрупулёзного исполнения всего обряда, вернувшийся бог мог свободно вступать в общение с живыми людьми.
При таких обстоятельствах считавшийся богом мальчик должен был провести первую ночь после возвращения тайной мистерией Величества на брачном ложе Объятий. Но перед тем он сидел у трона создающего царя со сжатыми кулаками, как ребёнок в утробе матери, не произнося ни слова, пока, как над ним совершались все те обряды, которые обычно совершались над беременными женщинами, с использованием симуляции, но уже родов. За пределами адетона, другой маг прилагал усилия к достижению той же цели известными нам уже средствами – он притворялся роженицей. Когда мальчик-солнце вылезал из лохани матери, он проходил обряд известный ему уже, в частности вступал в новый брак или – ещё раз, что верней, с должной торжественностью женился на своей старой жене. Таким образом, такие общественные обязанности возлагались на мальчика, которому – обратившемуся затем в пепел легче было нести на себе бремя новой ответственности.
Тейя задула фитиль светоча на канделябре и в темноте взяла за свободную руку Богомола и потянула к пёстрой шторе, здесь она надавила плечом на тяжёлую штору и за её толщью открылась стена. Они прошли, занавес плотно зашторился за ними. Богомол и Тейя оказались в коридоре, локтей в десять в длину и локтя четыре в ширину: в неё пробивался слабый свет, и доносились короткие порывистые вздохи. Отпустив руку карлика, Подруга Царицы на цыпочках подкралась к стене и стала пристально вглядываться, потом также тихо подкрался Богомол.
– Тсс! – прошептала Тейя. – Тут в стене множество смотровых глазков, которые с другой стороны скрыты в каменных рельефах.