Прежде всего, бог натолкнулся на лестницу с коваными перилами, по которой спускался в адетон в сопровождении Батбаала и, справедливо рассудив, что выход на втором этаже, он поднялся. Слабый огонёк, чуть мерцавший в сыром воздухе помещения, осветил или, вернее, позволил богу различить обширную залу, где хоть и не чувствовалось запустения, но было что-то мёртвое от старика Мелькарта. Длинные дубовые скамьи для членов Общины Знания тянулись вдоль стен палаты, они обтянуты шпалерами, на которых были вытканы человеческие фигуры из сцен подвигов Мелькарта. В мимолётных вспышках фитиля светоча поблескивали развешанные по стенам военные трофеи херусиастов Пан Ти Капуи: мечи, щиты и копья. Середину палаты занимал огромный трапезный стол с массивными ножками, на который Мильк чуть не наткнулся. Но какой был его ужас, когда, обойдя его и приблизясь к двери, ведущей во двор, он увидел двух кабиров из священной дружины, неподвижно стоявших на страже. Широкие ладони могучих рук были скрещены на рукоятке меча, острием обращённого к полу, плюмажи шлемов воображали хохолки голов страшных птиц. Световой блик от огонька лампы вздувал нагрудные щиты так, что казалось, будто их поднимают глубокие вздохи. Руки и ноги прикрывались наколенниками и налокотниками, башмаки имели удлинённый носок, загнутый в форме когтя. При зыбком свете лампы, дрожавшей в руке мальчика, кабиры приняли устрашающий вид, способный перепугать даже закалённого храбреца. Попытайся сейчас Бог выйти из храма во двор, они, без сомнения, затолкнули бы Бога обратно в его храм. У Милька сердце колотилось так, что удары его отдавались в горле. Можно ли удивляться, что он минуту жалел о покинутой освещённой зале и наугад отправился бродить по темноте? Однако кабиры не шевельнулись, хотя и заметили присутствие бога, да и сам бог не провоцировал стражников недозволенным поступком, а те в свою очередь не собирались вмешиваться преждевременно. Когда Мильк приблизился к одному из них и, поднеся светильник к его носу, дружинник ничуть этим не обеспокоился и оставался невозмутим. Возникшее чувство было вполне естественно для мальчика, блуждающего ночью в своих жилых апартаментах. Железные оболочки человеческих тел, возникших перед ним – эмблемы войны – уподоблялись войне и потрясали воображение окостенелой неподвижностью жилистых их сочленений. Несмотря на возникшее тягостное состояние души, Бог невольно улыбнулся бородатому лицу и подобно герою разрушившего чары, которые закрывали доступ к свободе, храбро шагнул вспять с видом пренебрежения к стражам.
Итак, он оставался в огромной трапезной. Стулья с прямоугольными спинками, расставленные вокруг стола, казалось, и ночью служили собранию проявлений лукумона. Поставец со смутно мерцавшей серебреной посудой. На серебристых блюдах вспыхивали красноватыми отблесками огоньки, насыщая бледный полумрак великолепием тёплых тонов. Взглянув на роскошь поставца, Мильк поспешил отойти от него.
Слабый свет лампы глубин зала не достигал; растекался в нескольких шагах желтоватыми струйками. Но как ни бледен был огонёк, он пронизывал мрак и придавал теням формы ясных очертаний, которые дорисовывали воображение и память. Баалат и Баал Эшмун драпировались в складки штор, его проявление покоилось в тайной вечерне и в объятиях кресел. Керубы – человекоголовые крылатые сущности ютились по углам.
Обуздав испуганное воображение, мальчик пошёл вперёд и на дальнем конце залы увидел царственный красный балдахин, увенчанный перьями, затканный разводами в виде цветов. Под балдахином на возвышении, покрытом ковром, стояло кресло, подобное трону, к которому вели три ступени. И всё это, возникло выхваченным из мрака тусклым мимолетным отблеском. Трон, в таинственности своей, владел потрясающим величием. Казалось, будто это седалище для того, кто возглавляет синедрион божественных явлений, и не требуется особо развитой мысли, чтобы представить себе Мелькарта, восседающего на нём между великими красными крылами.