На противоположной стене, трону соответствовал ряд окон, закрытых ставнями с овальными отверстиями наверху, что создавало в такой час ночи причудливый световой эффект, ведь взошёл щит луны, и луч Тиннит проскальзывал в это отверстие и отображался таким же овалом на противоположной стене. В голубоватый блик легло чьё-то лицо. От игры света лицо ожило, нагоняя мистическое волнение, тем более что туловище оставалось в тени. Проявившееся из тьмы серебристо-белёсое лицо выступало из-под балдахина, чтобы посмотреть на Милько. Лицо это, попавшее в свет Тиннит, хранило торжественную неподвижность мертвеца, казалось, будто душа предка явилась взглянуть на мир через чёрные зрачки и возродиться на троне, нарочно для того и сделанного. От вида такого лица, изображавшего дрожь перевоплощения, собственная дрожь пробегала по телу мальчика не меньшей силой. Чтобы пройти к мертвецу, глядевшего с трона, мальчику потребовалось столько же мужества, сколько его нужно воину, чтобы промаршировать в строю до противостоящего воинства. От холодного пота у него намокла спина, и ему мерещилось, что рыжие мальчики спустились с небес, и сопровождают его, будто погребальная процессия. Мильку даже чудилось, что призрачные их шаги босых ног, в след за ним, шелестят по каменному полу. Наконец он достиг конца палаты и, поставив лампу в надёжное место, чтобы забрать её на обратном пути, поднял взор своих глаз к ночному миражу. Каков же был его испуг, когда, переступив порог трона, он увидел странную фигуру, сидевшую в кресле перед поставцом палаты! Светоч теперь достаточно ярко освещал её, правда фигура была не крупной, но очень полной жизни, о чём свидетельствовали глаза, сверкающие диким Эбесовским блеском. Глаза эти с гипнотической пристальностью были устремлены на Бога. Выбеленная голова отрешённо была откинута назад, что позволяло во всех подробностях разглядеть белёсое лицо, изящно очерченное обритостью в своей выразительной худобе. Полуоткрытый рот мима владел ослепительно белыми зубами. Обветренные руки были скрещены на груди. Ноги, прикрытые шкурой жёлтой кошки, достигали пола. Над скрещёнными руками смутно мерцал подвешенный за шею защитный амулет. Батбаал полностью соответствовал своему письменному знаку пророка. Он сидел, высоко подняв колени, костлявые ступни ног, которых покоились на маленьком постаменте, на плечах была шкура леопарда, а на голове – продолговатый лунный диск, из кольца, которого спереди выступала сердцевидная головка необоримого змея – эмблема Дуумвира. Под серебрено золотой этой диадемой выразительно рисовались подведённые финифтью ресницы и брови.
На треноге, сбоку от трона, стояла курильница с ручками. Возле неё приспособление для высекания огня и чаша с шариками благовоний. С чаши курился слабый вьющийся дымок.
Возникшее волнение заставило мальчика опустить голову.
– Я вижу твою набожность, мой повелитель, – были первые слова пророка с трона. – Ты навестил великого Отца, он видит то, что вижу я.
– Я рад, – ответил Мильк, тихо, но с трепетным ликованием. – Велик Баал и нет ему равного.
– Да будет он жив и здоров, – пробормотал Батбаал. – Ты принадлежишь владыке солнца Мелькарту.
– Мелькарт – его сын в плоти, которого велят мне постичь мудрецы. Есть ли в странах более древний и более великий бог?
– О, сын мой, если б не только ты, но и Мелькарт служил бы ревностней новому духовному посаду идеи Эшмуна, многое в этом мире складывалось бы иначе.
– Но кто служит Мелькарту, тот служит Баалат и Баалу!
– Как знать. Как знать, – говорил Батбаал – Но храма в Пан Ти Капуе он построить не может. Храм Мота не даёт на то добро.
– Служа Моту, служат Эшмуну!
– Воскурим Эшмуну, – сказал жрец, – прежде чем мы займёмся делами Смерти. Будь добр, положи в курильницу благовония и разожги их, впитаем запах лугов.
Мальчик заколебался.
– Не возбраняется Богу воскурять другому Богу?
– Бог, приносящий жертву Хору, приносит её одновременно по смыслу божественного треугольника и собственной божественности.
– Я с радостью положу и подожгу благовония.
Мильк положил в курильницу несколько шариков пахучей скипидарной смолы, высек огонь, поджёг их. Пророк услаждал нюх пряным дымком. Грудь Батбаала трепетала во время всего такого мысленного доклада. Мысль его была сложна, хотя имела своей целью упрощенье и единообразие. Солнце-Хор, как всякий бог, обладал трояким обличьем: мёртвым, живым и духовным. То был Бог в виде человека с соколиной головой, на которой стоял солнечный диск: признак мужского начала. Но, как небесное светило он был также тройствен в своём рожденье из глубины лунного серпа. Баал Эшмун жил жизнью, которая родится, умирает и воспроизводит себя. Он был чистым бытиём и неизменным. Он – не знающий ни падений, ни взлётов – источник света для Солнца и Луны: источник, от образа, которого Мильк отпадёт и останется чистый, лучащийся жизнью диск, чьё имя Мелькарт и Тиннит. Таким вот завидным владыкой владел и управлял Мосул Кале.
– Я вижу на твоей диадеме золотое солнце. «От чего ты освятил себя символом моей власти?» —спросил Мильк.