Если бы это естественное знаменье внезапно исчезло, был бы ужас. Но огненный шар не исчезал, а лишь причудливо менял свои очертанья и постепенно склонялся к западу. И уж он, Мелькарт, нарадоваться не мог, ибо оставшаяся часть трудов Алкида представлялась ему менее трудной. Мисты приветствовали Мелькарта, но сколь жалки, мелки и ничтожны ни были они в его глаза, он отвечал на их приветствия ещё вежливее, с какой-то нелепой учтивостью, выпятив грудь и откинув назад голову, с такой любезной улыбкой, как будто он целовал воздух вытянутыми вперёд губами. Он поднял, по направлению к мистам, коричневую тонкую руку украшенную – у запястья – браслетом, а у плеча сборками пурпурного шарфа. Ясно было, что всё это делалось не ради них, а в знак уважения к цивилизации, из чувства собственного достоинства.
– Кто вы – люди горемычья? – спросил он, – Которые в таком великом множестве хотите вступить в мои страны. Вас очень много, – продолжал он. – Каждый день отовсюду прибывают люди, желающие вступить в мою страну. Моя ответственность чрезвычайно велика. Откуда вы явились и, что вам угодно? Какие у вас намерения – добрые или не очень добрые или, может быть, вовсе злые? Так, что вас нужно либо прогнать назад, либо сразу же сделать бледными трупами. Сумеете ли вы прожить в моей стране? Способны ли вы прокормить себя, не становясь обузой для государства, не прибегая к воровству?
– Вы – Величество Мелькарта, – сказал подошедший первопророк Мота, – и если я не пугаюсь вашей важности, и не запинаюсь от страха при виде вашего могущества, то лишь потому, что стою перед вами не первый раз, и уже изведал вашу доброту мудрого царя.
Такими словами, жрец смерти, напомнил солнцу, что не первый раз, оно проходит здесь по лугу Плача в последний раз. Мелькарту и в самом деле припомнилась голова старика, который говорил устами Смерти, как человек. Поэтому царь-солнце благосклонно выслушал его слова и вновь напомнил, что явился он с самыми добрыми намерениями, а не с недобрыми и уж никак не со злыми. И сказал, что сумеет прокормить народ, о чём свидетельствует его Мощь и Сила. Что же касается его связи с Солнцем, то вот письмо: первосвященник Мота развернул перед собой поданный свиток козлиной кожи, на котором писец из храма солнца написал ханаанским хоралом несколько подтверждающих, этот факт, слов.
Тонкие пальцы старика, причём пальцы обеих рук, с нежностью касались начертанных слов. Этот кусок кожи не раз предъявляли проявлению Мота.
– Ты показываешь мне, – сказал старик, – всегда одно и тоже письмо.
Мелькарт ответил, что в этом нет ничего удивительного, ведь он намерен явиться в дом почёта и высоких отличий, с управителем, которого он держит сношение с незапамятных пор. А дом этот принадлежит великому среди великих, носителю опахала смерти. Упоминание столь косвенной связи со святилищем Мота произвело на жреца впечатление.
– Выходит, что вы необычный проситель. Это, конечно, меняет дело, а ваш миролюбивый вид сходит за свидетельство вашей правдивости.
Он сделал знак, чтобы подали письменные ему принадлежности: чёрные иерофанты Мота поспешили вручить деревянную дощечку, на гладком гипсовом покрытии, котором жрец намеревался сделать чёрную заметку. Старик окунул заострённую тростинку в чернильницу палитры, которую держал стоявший возле него иерофант, стряхнул – творя возлияние – несколько капель на землю, поднёс перо к дощечке и принялся писать, заставляя Мелькарта вспоминать свои обязательства перед народом и богом смерти. Писал он, подпирая табличку в предплечье, наклонившись вперёд, слегка прищурив глаза.
– Проходи! – объявил он вдруг и, вернув своему помощнику письменные принадлежности, сделал наилегчайший поклон. Мот и себя, и свой народ причислил к спутникам Мелькарта. Распахнулись медные створки ворот, и открылся каменный мост, по которому мальчик – ставший мужчиной – вступил в урочища Смерти.
Мелькарт по ступенькам спустился к отхожему домику: нужное это место было ему знакомо. Отсюда видна была аллея, которая вела к двум башенным воротам восточной внешней стены, открывавшим с этой стороны непосредственный доступ к благословенному городу Мота. Был приятный глазу цветник вдоль обеих сторон аллеи и вокруг домика. Под домиком шумели по желобу подпочвенные воды, стекавшие по стоку в море.