Беседка эта, со стороны аллеи, была совершенно открыта и благоустроена, и представляла собой изысканный уголок. О том свидетельствовал столик между двумя креслицами. Ограждение было покрыто весёлыми, живо написанными венками и гирляндами из васильков, жёлтых цветов персика, виноградных листьев, красного мака и белых лепестков лилий, и среди этих рисованных цветов то стадо ослов, то вереница жирных гусей, то зелёноглазая кошка, то ещё какая-нибудь услада для глаз.
– Ах, какая чудесная кошка… а какой надменный журавль! – восклицал Мелькарт, то, что улыбалось ему со стен ограды отхожего домика, являлось культурой, созданной изощрённым вкусом и это угодно было богу – Моту!
«Я нахожу это в святилище Мота прелестным, но возносить тонкости смерти на небо не так уж необходимо, на небе важнее моя забота», – так думал Мелькарт.
Убранство домика было исполнено небесного вкуса: тут, прежде всего удлинённое седалище из чёрного дерева и слоновой кости с ножками в виде львиных лап, покрытые шкурами барса и рыси. Места на нём были со спинками с искусно тисненой кожи, а перед креслом маленькие скамеечки для ног. И здесь же рядом бронзовые курильницы, в которых тлели драгоценные благовония. Будучи уютным помещением, домик этот был также молельной, так как у задней стены стояли маленькие серебристые серафимы с венцами богов на головах.
Мелькарт опустился на кресло, положив шарф перед собой на столик, дабы поберечь его. Вскоре, однако, он поспешно подхватил шарф и застыл, ибо в цветник Мота, шаркая остроносыми сандалиями, вошли Ханна-Элишат и Тейя, вслед шагал с короткими ручками и дурашливо разинутым ротиком – Богомол, он нёс в руках золоченый котёл тёплой воды. Опираясь на своего маленького поводыря, женщины поднялись на помост и подошли к маленьким красно-белым колоннам, что были по обе стороны входа.
– Мелькарт! Супруг! «Ты тут», —спросила Ханна и постучала в дверь.
– Да, да, – подтвердил Мелькарт.
И Ханна, привыкшая без отвращения подходить к исследованию каждого человека, ибо во всех и в каждом есть нечто от природы и от прекрасного, вежливо спросилась разрешения войти.
– Входи и не будь стеснительна, ибо и здесь есть, и живут боги, – Мелькарт пригласил супругу смело входить.
– Сначала к Владыке, чтобы отвесить поклон!
– Прежде всего, к Владыке, чтобы вымолить у него разрешение, а потом уже блаженствовать в креслице, наслаждаясь покоем.
Опираясь на руку Подруги царицы, Ханна прошла к серафимам, где подняла свои красивые руки. Когда она помолилась, Тейя подвела её к креслицу, подготовленному богине Богомолом у выхода из домика, и, осторожно усадив Аштарет, поставила её ноги на подушку скамеечки.
– Теперь ступайте, рабы-детишки, вы позаботились о нас, как вам положено, ножки мои стоят и всё хорошо. Хорошо, хорошо я сижу. А ты, супруг, ты тоже сидишь? Вот и хорошо, а вы до поры до времени покиньте нас. Боги останутся наедине. Удалитесь, мы хотим посидеть здесь в полном покое, чтобы никто нас богов сейчас не видел и не услышал. Удалитесь.
Мелькарт сидел почти рядом с супругой. Он глядел на немых слуг.
– Ступайте, как вам приказано, – сказал мальчик, – И будьте не ближе и не дальше, чем это требуется, чтобы вы услышали, если мы позовём вас, хлопнув в ладоши.
Богомол пал ниц, за ним поспешила и Тейя. Мелькарт и Аштарет сидели в креслицах рядом, соединив на внутренних подлокотниках свои божественные, украшенные кольцами руки. Их волосы были причёсаны одинаково: у обоих они падали пышными прядями, закрывая уши и доходя до плеч. Кроме того, если Мелькарта прикрывал жёлтый шарф, то Ханну скрывал зелёный хитон. Одета супруга была изысканно. Её платье, подобранное к талии, было подпоясано в талии пёстрым, с дорогой вышивкой кушаком. Лирообразные изогнутые концы его спускались до пят. Её грудь накрывало широкое ожерелье из чёрно-белой финифти, и начельник, увенчивающий голову в виде лепестков, был финифтяным узором и искусно сделанным украшением. В левой руке Аштарет держала лилию, которую поднесла к лицу супруга.
– Солнечное моё сокровище, – сказала она. – Восприми анисовое благоухание после утомительного пути трудов в этот уголок покоя.
– Благодарю тебя мать и супруга. Довольно, я уже понюхал и освежился. «Желаю тебе благополучия», —сказал Мелькарт.
– Того я и тебе желаю, – ответила она.
После таких слов они некоторое время сидели молча и глядели на красоты цветника, на аллею. Мелькарт моргал потухшими, натруженными глазами. Склонённое набок лицо Ханны оставалось спокойным и казалось, что щёлки её глаз тоже участвуют в этой игре век. Но она, видно, привыкла пробуждать мужчин и взбадривать их сознания, прервав молчание словами: