– За мной дело не станет, я убью тебя! – воскликнул Мильк, с поднятым мечом направляясь к оборотню, который уже тоже сбросил с себя хитон и кирасу, оставив лишь шишак шлема с оскалом зубов волка. Он, как и царь-солнце стал обнажённый в позицию.
Клинки мечей скрестились и, не отрываясь, вращались один вокруг другого с той осторожной медлительностью, которую вносили в схватку мастера меча, предвидя смертельный исход. Мильк, конечно, был неравен по силе зверю-оборотню, но, как и полагалось человеку его сословия, он посещал залы фехтовального искусства, состязаясь под руководством лучших мастеров. Поэтому он не держал меч, точно метлу, а умелыми, всё – таки, действиями благословлял это благородное ремесло. Зная, на сколько опасен его противник, но, зная и то, что тот обязан, был раскрыться, мальчик ограничился обороной. Он отбивал удары и воздерживался наносить их. Мильк рассчитывал обессилить противника, вместе с тем, отражая удары, он левой рукой искал амулет из золотого кольца, висевший у него на груди. Это движение могло бы как – то обойтись ему: меч Кербера едва не коснулся его руки, но мальчик, хоть и запоздалым ответным парадом, успел отстранить острие, которое могло оцарапать ему большой палец. Мильк вновь встал в исходную позицию. Он кровожадно сверкал глазами. Улыбка кривила углы его губ. Он светился злорадной жестокостью, и, наступая на Кербера, стремился, всё же, не подставить себя под удары, делая выпад за выпадом, которые тот неизменно парировал.
Народ с восхищением смотрел на поединок, от которого зависел дальнейший ход кольца. Тут лицом к лицу сошлись предводители символов, двух извечных враждующих сторон. Но вот человек-зверь стал рассеяннее отражать удары, и меч мальчика задел ему запястье. Эта удачная царапина вернула ему решительность, и он нанёс ещё удар, поразивший противника в плечо, над ключицей. Керуб пошатнулся.
Увидев, что Кербер ранен, что керуб – смертельно бледный – стоит, опираясь на клинок меча, мальчик воскликнул:
– Ко мне, Кербер, ко мне! Неужто ты оставишь солнце без помощи и защиты?
– Ты, вельможный юнец, неплохо дерёшься, – заметил воин-оборотень, беспристрастный ценитель боевых схваток, – я не предполагал, что ты умеешь, так обороняться.
Пёсьеголовый парировал удар мальчика, но слишком широким полукругом. Меч царя-солнца проник в просвет и острием прорезал живот. Пока происходило это событие, иерофанты со всей поспешностью, какую позволяла святость сана Мелькарта, приблизились к враждующим сторонам. Они оказались рядом в тот миг, когда воин-оборотень опустился на колено, зажимая ладонью порез живота. Так и стоял воин: бледный, недвижимый. Поднос, который подносили иерофанты, был не пустой, на нём стояла глиняная чаша, и лежал нож.
Мальчик, решив, что пора убить пса Кербера за стойкий отпор его посягательствам, пришёл в ярость и с ножом кинулся к человеку-оборотню. Ожидая это естественное нападение, тот, руками защищался, он пырял в Милька свой длинный меч, точно пёс, но защититься уже не мог. Царь-солнце нагнулся над поверженным Кербером, подтянул его голову за ухо к своим коленям и, резанул ножом шею зверя, ещё мощное биение сердца льнуло поток ярой души-крови в поднесённую, руками иерофанта, чашу. Увидев, что оборотень дышит ещё глубже, и выкатил тускнеющие глаза, Мильк, мало-помалу, лишался чувств. Чаша наполнялась кровью. Человек-зверь опёрся о землю рукой, взял горсть её в ладонь и нежным голосом, как сквозь сон, сказал:
– Очнись, душа моя, и не бойся ничего. Твои крылатые керубы с тобой, а ты скоро будешь с ними, и никто не посмеет больше убить тебя.
Воин-оборотень больше не открывал глаз, а по его бескровным губам скользнула улыбка, а похолодевшие восковые пальцы продолжали держать горсть матери-земли. Мильк с жестоким умилением созерцал трогательную сцену, являвшейся предшественницей гладиаторской игры, ибо эта смерть интересовала его, и он, как семя Отца, почитал себя первейшим знатоком по этой части. Но страшная бледность не оставляла его лица, а руки судорожно прижимали к губам чашу. И, тем не менее, он шёл, но шёл так, как ходят герои, не поднимая ног. Лишь неимоверным напряжением воли, придававшей его лицу неподвижность маски, способен он был передвигаться. Он кусал края чаши и глотал кровавую пену. Он заставил себя выпить кровь – душу зверя, ибо, влившись в убийцу, она не будет мстить сама себе. Царь города остановился, движение ног причиняло ему жесточайшую боль, мальчик стоял с непокрытой головой.
Внезапно над тишиной, наступившей по случаю схватки, раздался властный звук рога. Немного погодя он прозвучал снова: резче и продолжительнее. Это был зов Мота, которому надлежало повиноваться. Под сводом стен, как гром, прокатились колёса и тут же на мост – выводившего на луг Плача – выкатила чёрная колесница. С грохотом захлопнулись входные ворота, а колесница в последний раз отозвалась на мосту, вымощенном камнем. Вскоре, неся зажжённые шандалы, выстроились в парадных чёрных мантиях иерофанты. Первопророк взошёл на колесницу.