Так почему кедровой смолой на срубе души выступает эта скорбь? Да, мой род - род кедра - умирает, но люди леса живы. И кедровник снова вырастет, поднимется строем бронзовых тел-стволов по склонам снежных гор. Мы победили. И, когда бледные снова пригонят к берегу корабли, мы опять одолеем их. Изгоним, уничтожим. Развеем по ветру саму память о чужаках... У нас хватит сил.
Но ни я, ни кто-либо иной, даже наделенный непомерным могуществом, уже не вернет прошлого. След бледных отпечатался на нашей земле. И я слышу, как сухо и точно пощелкивают шестеренки бездушной логики в голове вождя махигов, мужа моей дочери. Я вижу, как рука его наугад выбирает из поленницы дрова, не отличая стволов, срубленных живыми - от сухостоя. Это рука, обтянутая бронзовой кожей настоящего чистокровного сына леса. И принадлежит она существу, не отличающемуся внутри, в сознании и оценке мира, от бледного. Нет, конечно, не того, самого страшного - явившегося уничтожить наш зеленый мир. Но, увы, мой названый сын - не человек леса. Пусть мой Даргуш не всегда таков, и мне ли не знать, что порой только логикой и холодным рассудком можно сохранить мир внутри народа - учитывая интересы, играя на слабостях, выбирая удобных союзников. Так было и прежде, вожди не всегда и не обязательно искали поддержки у наполненных душой, они внимали и голосу наделенных силой, влиянием...
Мы выиграли войну и отстояли свой берег. Но мы утратили так много, что, может статься, нас уже и нет. Уйдут старики, срубленные топором смерти. Рухнут , как тот кедр - цепляясь за прежнее, но не имея надежды устоять... Слезами выступит смола на мертвых комлях стволов - и пресечется память. Иссякнет связь людей и леса. Мы станем отличаться от бледных лишь оттенком заката на коже. Но разве это отличие, зримое и наглядное, хоть в чем-то существенно?
Мы выиграли войну - и стали её жертвой. Теперь я знаю это вполне точно. Нельзя изменить всех нынешних людей поселка и нельзя вернуться в прошлое. Но я совсем иного желал и к иному стремился! Я, нелепый и наивный, хотел вырастить на пепелище утраченного лишь одно-единственное живое деревце. Я верил, что так смогу обмануть безжалостное время. Увы, пришла моя зима, иссякли надежды. Я более не вижу способа принять знание бледных и остаться детьми леса. Но я стар, и сам тоже принадлежу прошлому. Нужны молодые корни, полные силы роста, способные дотянуться заново до сокровенных глубин памяти большого леса - и соединить их с нынешней жизнью... Найти способ. Ведь должен же существовать таковой! Потому что в каждом изменении содержатся и гибель, и зерно нового рождения...
Но, видимо, когда умер наш кедровник, духи отвернулись от нас. Я растил его живым деревом большого леса. А вождь, сколько мы ни спорили, все же пожелал видеть его - дровами для большого огня. И без жалости отправил к мертвому при жизни мерзавцу, именуемому наставником...
Я не смог вырастить его живым и самостоятельным.
Я напрасно ждал, что он хотя бы придет проститься.
Я ошибся, уповая на то, что лес скажет свое слово.
Так зачем мне стоять последним старым кедром на пепелище? Для кого беречь память? Я пережил то, что шесть моих учеников отреклись от мира, и Плачущая похоронила их души, отметив скорбь свою черной мертвой Слезой... Я надеялся и не сдавался. Но увидеть эту отметину непоправимого и невозвратного - в седьмой раз! - на ладони родного внука... Нет.
Последний раз я провожаю закат в долине ив. Завтра уйду домой. Пусть старые кедры верхних предгорий мертвы, а новая поросль еще слаба, но все же там, в истоках реки, больше жизни, чем здесь, в сердце леса...
Отсюда, со скального лба, долина особенно хороша. На закате смуглая кожа дальних скал кажется живой и теплой. Каменные ладони обнимают склон холма, в лучах низкого солнца - пронзительно и радостно зеленый... Поникшие ивы, деревья души самой Плачущей, гладят длинными тонкими пальцами побегов горячую бронзу живой воды. Она - утоление, и всякий истиный махиг знает, как принять лекарство, избрав нужное его больной душе.
Испей - и наполни душу...
Умойся - и попроси о прощении.
Коснись - и обрети силу жить вопреки утратам и боли.
Просто смотри, впитывай вечер, слушай голос воды - и не познаешь отчаяния одиночества и утраты надежд...
У меня за спиной, на плечах моих - свод заката. Теплота его жидкого золота течет по коже, сияет в волосах и рисует у ног черную ночь тени. Лучшее золото мира. Небесное. Посвященное духам леса. Чистое, - не оскверненное позором взвешивания и оценки. Без счета и меры вечер высыпает его в очаг ночи. А та, пользуясь силой тайны и покровом мрака, льет из золота души и вкладывает их по своему усмотрению... Кому большую и горячую, а кому и осколок, окалину... Разве угадаешь заранее? Нам, людям, и не надо гадать. Мы вольны черпать золото из каждого вечера. Если не прельстимся чем-то меньшим, годным для взвешивания и измерения.
