- В общем, и да, и нет. Скорее из поросли нижних гор, - Ичивари осторожно обрисовал нужную часть родословной Шеулы.
Вождь немного помолчал, возмущенно тряхнул головой: не умеешь врать, так и не берись... Покосился на сына с явной насмешкой, до странности для него - веселой, если не озорной.
- Деда застал в долине ив? Он хоть не надумал уходить в горы? Теперь только этого и недостает для полноты бедствия... Ясно, не ушел.
Вождь сладко и усердно потянулся, щурясь и глядя на сына с показным неодобрением. Качнул подбородком в сторону свертка и обгорелых предметов.
- Сегодня вечером кто-то поджег библиотеку. Кто-то при этом потерял огниво бледного Томаса. Самого Томаса в поселке нет. Зато у него дома нашлось в сене, в окровавленном свертке, одно красное перо, очень похожее на то, что ты не вплел сегодня в волосы... А еще соседи Томаса сказали: вечером дети видели, как махиги, воины из этого поселка, увели Томаса в лес. - Вождь поднял руку, не давая себя прервать. - В сумерках кто-то стрелял в окно нашего дома. Ружье нашли в хлеву бледного Альма. Его нет дома... Вот пока все, что мы знаем. Еще недавно я полагал, что ты погиб и бледные скрывают нечто крайне опасное, что они, живущие в нашей столице на правах свободных соседей, затеяли новую войну... Я был готов начать выселять их, кое-кто сгоряча требовал крови, вот хоть брат нашей мамы, ты прекрасно знаешь его неприязнь к чужакам. Твое появление меняет многое, а сверх того дает мне возможность избрать для тебя наказание, достойное сына вождя. Пока ученик наставника Арихада с лучшими воинами проверяет все тропы, ты будешь говорить с бледными. Без оружия, Ичи. Иди и голыми руками распутывай их колючую ложь. Таково мое окончательное решение.
Ичивари прижал ладонь к левой душе и склонил голову в знак принятия воли вождя. На удивление уже не осталось сил: разве это наказание? Потом сказанное отцом пронеслось в сознании снова - и юноша вздрогнул.
- Все взрослые воины ушли с этим горелым пнем... ох. То есть, ну...
- Ты говоришь о воине огня, славном защитнике народа махигов, - вождь снова допустил складку удивления на лоб, - о нашей надежде, ученике Магура, ранвари Утери? И ты называешь его... Ичи, что произошло? Ты где был и с кем общался кроме плачущего коня и той девушки, наверняка происхоящей из поселка бледных близ озера? Ичи, смотри мне в глаза.
- Я ехал к наставнику Арихаду, - с нажимом выговорил сын вождя, упрямый не менее отца. - Мой конь отказался идти дальше и я хлестнул его. Шагари уронил Слезу и я вернулся, исполняя волю Плачущей, так сделал бы всякий достойный махиг. Все. Я принимаю налагаемое на меня наказание и спешу исполнить вашу волю, вождь.
Отец некоторое время сидел молча, его лицо непонятно кривилось, и Ичивари не мог понять - гнев это или нечто худшее... Наконец, вождь беззвучно встал. Прошел через зал к двери во внутренние комнаты, обернулся, быстрым жестом указал на предметы на столе, не добавляя ни слова. С тем вождь шагнул за дверь и плотно прикрыл её. Ичивари еще немного постоял, медленно и осторожно выдохнул сквозь стиснутые зубы. И вздрогнул еще раз: ему на миг показалось, что в недрах притихшего дома раздается смех...
Ичивари потоптался еще, повздыхал. Не подходя к столу и не рассматривая лежащих на нем вещей, поднялся в свою комнату, достал из сундука добротную кожаную сумку с жесткой задней стороной: чтобы было удобно писать, когда нет стола. Подумав, сын вождя снял пояс с ножом, положил внутрь сумки много бумаги, повесил на шею чернильницу-непроливайку. Запасся он и перьями впрок, ощущая себя действительно наказанным: иным-то пороховое оружие выдают, а его удел - пачкать пальцы и трепать языком в бесконечных разговорах. Выслушивать сплетни, которые - это всякому ведомо - способны распускать и обсуждать только женщины. Хотелось прихватить что-то если не полезное, то значительное, чтобы не казаться себе ребенком, отправленным на урок в малый университет. Ичивари покосился на крупную лупу в медной оправе, подарок деда. С лупой он бы смотрелся неплохо... Но идти и разговаривать с бледными, имея в руках предмет из адмиральской каюты сгоревшего флагмана флота первой войны... Тем более теперь, после рассказа Шеулы о её дедушке, окончательно прояснившего смысл гравировки на меди - 'de Lambra'... он-то думал прежде, что это имя славного мастера. Оказалось - всего лишь пьяного адмирала. Вещь утратила значительную часть обаяния. Повесив сумку на плечо, Ичивари последний раз покосился на свой нож и стал спускаться по лестнице в зал, пробуя представить смеющееся лицо отца. Оказывается, он не помнит, когда папа в последний раз улыбался. И от такого открытия становится почему-то больно и плохо на душе. Он не замечал, как тяжело приходится вождю. Всех надо выслушивать и со всеми оставаться ровным... Решать, что считать преступлением, требующим смерти - а что промашкой, допускающей прощение.
