- Прекрати богохульствовать! - Алонзо опасливо покосился на дверь. - Или хотя бы делай это шепотом, на наречии леса, о непутевое чадо... Любая вера не идеальна, но наша честнее вашей. Нет в мире безгрешных. Мы даем людям право на ошибки, на прощение и искупление. Мы даем им простой выбор и покой души. Возможность поделиться бедами и обрести утешение. Гратио Джанори, пусть он и еретик, по-своему верует в Дарующего. Я через Гуха подсунул ему составленные мною по памяти малые Скрижали и надеюсь на обращение... в будущем.
- Лучше б ты ему принес зимой мяса или дров! - возмутился Ичивари. - И не смотри на меня так, я тоже дрянь и тоже не принес. Меня уже так крепко припекло жаром ариха, что я себя едва помнил... временами. Слушай, отпусти ты меня на море поглядеть, ну ведь обещал!
Оптио с наслаждением раздергал перо по волоконцу и смахнул мусор на пол. Побарабанил ногтями по столешнице, вздохнул, разыскивая в душе покой.
- Если бы я верил, что вырвать из тебя правду проще, чем добыть разговорами, я бы вырвал... Но пока такой уверенности нет. Иди на палубу, чадо. Но завтра я желаю узнать полезное, а не этот бред о сложностях и несходстве. Я изучал в юности ересь южного материка и далеких степей запада. Всякое несходство воззрений не выглядит существенным. Только почему-то каравеллы превращаются в пепел именно у ваших берегов... - Алонзо тяжело вздохнул. - Когда я был молод, я мечтал принести истинную веру дикарям. Как это было славно... Юность, азарт, убежденность. Тут свои, там злодеи, высокая цель и завидная судьба избранного самим сэнной. Коснуться края его одежд - уже счастье для многих верующих. А ведь я служил в храме золотой чаши, и на хорах пели такими голосами...
Оптио вздрогнул и в упор, с отчетливым отвращением, глянул на Ичивари. Жестом предложил махигу покинуть каюту. Немедленно. Ичивари молча повиновался, закрыл дверь и ненадолго замер, слушая ровный голос оптио, приказывающий слугам прямо из каюты, через дверь: проводить и приглядывать. Весь путь, шаг за шагом, Ичивари спотыкался и даже несколько раз замирал, в задумчивости растирая лоб. Сейчас Алонзо лгал - но кому? Старался показаться разочарованным и вызвать на откровенность, намекая на то, что и сам счел зеленый мир не чужим? Тогда все, от тона и до боли в глубине глаз - игра и неправда... Или оптио уже сам не знает, где находится правда и к какому он плывет берегу - родному или чужому? Тридцать лет, целая жизнь. Может статься, он кому-то помогал собирать урожаи и - кто знает наверняка - не растет ли под кронами леса полукровка с хитроватыми серыми глазами и унаследованной от отца скрытностью... Каково это: покинуть мир, помнящий твою юность? Мир, где ты был свободен, и никому не полагалось целовать край одеяния, и никто не мог приказать или запретить. Вдобавок поют и в столице махигов замечательно. Мама вон, первой выучила ноты бледных и который год записывает старинные, прежде передававшиеся только на слух, стихи и мелодии. Савайсари упрямы и не делятся, но в степи две добродушные самаат, троюродные бабушки Гимбы, помнят песни, восславляющие амат. Обе смущались своего неумения петь теперь, с беззубо шамкающими ртами, обе прикрывали губы и виновато пожимали плечами, тянулись к сладкому батару, пережеванному для них в кашицу... Гостили всю зиму, явившись в сопровождении рослых голодных хакка, рассказывали предания и радовались тому, как мама Юити ловко все понимает и как её голос уверенно восславляет амат, ничуть не искажая древнего правила пения. Удалось записать нотами очень много, и время было словно украдено у вечности, пригласившей старшуюю самаат в путь ранней весной.
Голос у мамы удивительный, другого такого нет, он словно из неявленного звенит и туда же уходит, растворяясь в мире. Старый Маттио Виччи - тогда его так звали - несколько раз был замечен в библиотеке у открытого окна. Без дела. Потому что он просто слушал... Или - подслушивал и запоминал слова?
Солнце ударило в глаза внезапно, обрушилось всей мощью предвечернего сияния, ворвавшегося в распахнутый квадрат люка. Ичивари заморгал, ослепнув и на ощупь выбираясь на палубу. После нескольких дней в окружении тесных стен мир казался особенно огромным.
Сзади под локоть услужливо подхватил сопровождающий. Парень так впечатлился согласием посла самостоятельно таскать ядро, что даже счел махига не опасным, то есть не особенно злобным. Уже второй день не охает и не шарахается. Правда, молчит... но это, без сомнения, во исполнение приказа оптио.
- Дозволено стоять здесь и пройти туда, сесть у мачты, - впервые обратился к послу слуга.
