- Я не знаю. Мне всего семнадцать, я самый младший из учеников. Как я могу знать о прежних, если дед больше никого не присматривал, обучая меня? Я седьмой, понимаешь? Более семи учеников обычно не берут.
- Кто не берет?
- Те, кто наставляет лучших. Способных стать ранва.
- Для кого? Мы уничтожили эту заразу, ваших шаманов, именуемых мавивами! - возмутился Алонзо. - Я знаю точно, я тридцать лет копил сведения и все проверил многократно. Потому и не могу понять: зачем так надрывался Магур? Зачем всю душу вкладывал в нелепых безродных мальчишек? Зачем, если каждый раз наставник их отнимал и переделывал под себя, наглядно показывая, что у всякого есть две чаши, и тьма в нас сокрытая - неустранима без веры истиной, зато сильна и жадна до ереси...
- Потому что дед не может учить вполсилы. И как он выбирал, я в целом догадываюсь. Все мы, ученики, обладали исключительной полнотой правой души.
- Но чем он измерял эту полноту? - Алонзо подался вперед, опираясь на край стола и теряя остатки спокойствия. - Чем, если нет у вас исповеди, нет покаяния и нет даже дней посещения храма, как нет и храма, позволяющего наблюдать человека с обнаженной душой?
- Измерять душу можно только душой. Дед измерял именно так, его душа велика и открыта миру. Я ответил. У-учи, Алонзо, прекрати сопеть. Я пошел к себе в каюту. Можешь присылать хлеб, можешь не присылать. Мне все равно, сколь сильно ты готов нарушить свое слово. Я не знаю, совершали ли твои предки хоть одно деяние, достойное памяти. Может, тебе и стыдиться некого? Помолись своему богу, он любую грязь отмывает, он у вас вроде раба. Послушный.
Ичивари встал и вышел из каюты в полной тишине. Молчание Алонзо было неожиданным, как и многие другие действия оптио. Если б он закричал или даже бросил в спину нож... Если бы он позвал слуг и приказал казнить... Но Алонзо остался сидеть на своем месте, с полнейшим и непроницаемым безразличием на лице. Час спустя слуга принес обед. Сытный, но легкий, без жирного мяса, только каша и немного тертого батара. Имено то, что годно желудку после голода и тошноты. Ичивари задумчиво пожал плечами и принялся за еду. Мало ли, что произойдет завтра? Иногда для дела полезнее быть сытым пленником, чем голодным послом...
На следующий день Алонзо не задал ни единого вопроса, посвятив время чтению Скрижалей. И так продолжалось еще шесть дней кряду. А потом оптио пожелал узнать, почему вождь Даргуш не покидает столицы и не входит в лес, и Ичивари впервые был наказан новым способом за свое молчание, последовавшее вместо ответа. Он пять дней отсидел в трюме, скорчившись на осклизлых досках под толстой решеткой. За бортом ощущалось движение воды, и дважды в полузабытьи махиг улавливал слабую связь с асхи. Гнев не просыпался и не жег душу. Как можно испытывать нечто горячее к тому, чья душа - старый пепел? Именно так сын вождя оценивал теперь Алонзо. Он вспоминал Утери и морщился, ворочаясь на сыром холодном полу. Как себя чувствует любимый ученик деда? Выжила ли его сожженная душа, пустила ли новые корни? Каких глупостей понапридумывал мудрый дед, чтобы выручить своего внука? В том, что его попытаются спасти, Ичивари не сомневался, но радости в подобных мыслях не находил. Мир бледных выглядел все более угрюмым, чуждым и отталкивающим. Любая попытка вырвать у бледных ценное им, сочтенное собственностью, обещала немало бед, вплоть до новой войны. Сыну вождя совсем не хотелось получить свободу столь ужасной ценой, наверняка включающей уничтожение немалого числа чужих жизней...
