— Не от ума — скорей, от легкомыслия. Возврат на круги своя всегда свершается с потерями, а жизнь людская — короткая. Возврат этот бывает слишком горьким, как похмелье после пира, — утерянного не воротишь. Не обманись, Яша, тем праздником! Он может оказаться ложным.
— Нынче время — ездить. Не я первый, — поднялся Яков, — и видно, что не последний.
— Дом не продавай! — посоветовал брат Иван Иванович.
— Пускай стоит.
— Мы за ним посмотрим, — сказала Дарья Панкратовна.
— Не езди! — еще раз попробовал отговорить Иван Иванович, выходя с ним со своего двора.
Яков, ничего не ответив брату, торопливо уходил по переулку.
Уезжал он через три дня, ранним утром, когда по Демьяновску пели петухи, — Иван Иванович провожал его. До автобусной остановки братья шли молча, слушая яростную петушиную перекличку и расшалившихся, нахлестывающих в лозняках соловьев. Когда подошли к автобусу, Иван Иванович, покачав головой, проговорил со вздохом:
— Нехорошо, брат. Сумятица это все. Была б душа счастлива. Не одобряю я тебя.
Яков, ничего не ответив, неопределенно махнул рукой и поскорее нырнул следом за новыми приятелями в дверцу автобуса, он боялся оборачиваться, чувствуя на своем затылке взгляд брата. Бобылев высунулся из окошка, насмешливо глядя сверху на неказистую, маленькую фигуру Ивана Ивановича:
— Сиди около разбитого корыта, философ!
Автобус дернулся и покатил, все набирая скорость, — Иван Иванович, пригнув голову, глядел ему вслед до тех пор, пока он не скрылся за поворотом. Сумятица-то людская!
В четверг получили телеграмму от Зинаиды, извещающую родителей, что она едет в отпуск. Одна ли, с мужем ли и сынишкой — не сообщила.
— Ну, мать, Дарья Панкратовна, пеки пироги, — сказал, подумавши, Иван Иванович жене.
Не теряя времени, та принялась настраивать большую дежу. Ее сработал Иван Иванович своими руками, втайне он гордился своим произведением. Что ни говори, ладная получилась дежа! Связав ее медными обручами и скрепив большими заклепками, Иван Иванович искусно вырезал крышку в форме ладьи. Всякий раз, когда Дарья Панкратовна налаживала эту дежу (у Тишковых их было три), Иван Иванович приходил в возбужденное состояние. Только эта посудина излучала такой хлебный дух! Наперед всего, понятно, виновником душистых запахов был мореный дуб, который Иван Иванович отделал с большой аккуратностью. Дарья Панкратовна навела тесто большой дежи, ловко работая круглыми, сильными, крестьянскими руками.
— Корицы, мать, Дарья Панкратовна, ты положила? — полюбопытствовал он.
— Все ложено, Иван Иванович, не беспокойся себе зря.
Иван Иванович знал, что жена учинит и другую, малую, дежу для выпечки пирожков с капустой, с луком, с грибками, а то и с тем, и с другим, и с третьим вместе, — все это Дарья Панкратовна делала с большим искусством. И верно, не ошибся. Покончив с одной, Дарья Панкратовна принялась за другую, маленькую дежу, делая работу с таким же старанием, так что тесто под ее руками готово было крикнуть: «Как я основательно замешено!»
На другое утро Дарья Панкратовна стала заниматься выпечкой пирогов и пирожков, и по всему их маленькому домику распространился такой аромат, что Иван Иванович подумал: «В какой земле еще сыщешь подобную жену?» После больших русских пирогов начали сами прыгать со сковороды маленькие, непохожие один на другого: то скворцы, то зайцы, то караси, то снегири, и Иван Иванович опять с большой радостью подумал про себя: «Жена так жена!» Вскорости на широком, застеленном по случаю приезда гостей новой льняной скатертью, расписанной руками Дарьи Панкратовны красными розами, столе возвышалась целая гора пирогов и пирожков, и гору эту она покрыла чистой холстинкой. Затем Дарья Панкратовна отправилась в погреб, где у нее хранилось целое богатство, добытое их совместными трудами: тут стояли кованые бочонки с грибами, с моченой брусникой, с огурцами и помидорами, шеренгой выстраивались банки с вареньем и разные приправы и соусы. Весь Демьяновск знал про тишковский погреб, и частенько многие жители пользовались его богатствами, так как у хозяев было слишком доброе сердце.
