Однако она не укорила брата за грубость манер и, внимательна посмотрев на его жену, красивую молоденькую женщину, подумала, что он будет несчастен с ней. Внук был живого нрава и характера, что позволяло Ивану Ивановичу с гордостью говорить: «Тишкова порода». Следом за семьей младшего сына явилось семейство Прохора: он сам, его жена Варвара и их дочка Саша — одиннадцатилетняя девочка. Прохору было сорок пять лет, но, рослый и грузный, он выглядел старше и производил впечатление физически сильного человека. Его огромные, толстые, покрытые окостенелыми мозолями руки, должно быть, могли разогнуть подкову, а вместе с тем они же делали настоящее древесное кружево, когда в них оказывался нужный инструмент. Большое, с пшеничного цвета усами лицо Прохора часто озарялось добродушной, почти детской улыбкой. Несмотря на крупный рост и толщину, Прохор не только не казался неповоротливым медведем, но был подвижен на ногу и ловок как не всякий молодой. Варвара, тоже широкой кости, с крупным лицом и редко мигающими тяжелыми глазами, сидела подчеркнуто прямо и как бы независимо. Было заметно, что она себе на уме. Стол накрыли в саду, под старой яблоней-антоновкой, в тени и холодке, и сюда же был принесен старый ведерный, пышущий жаром самовар.
У приехавших в гости сразу поднялось настроение, когда они оглядели выставленные на стол закуски. Кузовков, любивший обо всем выносить твердое суждение, философски заметил:
— Уметь хозяйствовать — важный фактор.
Василий Родионович считал, что грамотный человек — тот, кто может говорить газетным языком, и он втайне заучивал обороты и фразы, почерпнутые из прессы. После второй, настоянной на рябине, стопы медовухи оживление за столом увеличилось еще более.
— Французы, к примеру, дураки: они не умеют ни пить, ни как следует поесть, — вынес суждение Кузовков, с удовольствием цепляя вилкой черненькие скользкие головки груздей.
— Французы — народ тонкий: в еде они, говорят, мастера, — не согласился с его мнением Николай, налегая на материнские пирожки.
— Тонки кишкой, — снова сказал Кузовков, посмотрев на Николая как на юнца, с которым было бы смешно спорить.
— Вы судите шапкозакидательно и по-газетному. — Николай невзлюбил Кузовкова еще по первому приезду и теперь решил ничего не спускать ему, он заметно ощетинивался.
— Ты еще мал со мной так балакать! — ощерился Кузовков.
В ответ Николай только улыбнулся одними веселыми глазами — и это-то сильно подействовало на Василия Родионовича. Он подбоченился и прищурился.
— Уважай, голубь, старших, — проговорил он ворчливо-назидательно — так, как это делают люди, считающие, что они предназначены для какой-то большой роли.
— Ну-ка, Родионыч, испробуй пирожков. Ты вовек таких, брат, не ел, — вовремя перевел разговор Иван Иванович.
Недаром же он всегда восхищался умелостью рук жены Дарьи Панкратовны! Иван Иванович ничуть не ошибался, когда говорил, что этакие пирожки сами прыгают в рот… По выражению лица зятя он определил восторг, с которым тот засовывал один за другим в свой заграбистый, широкий рот труды Дарьи Панкратовны. Да и Зинаида, и их чадо, а также пришедшая теща Николая не отставали в работе зубами, так что на какое-то время даже прекратились совсем разговоры и только слышался хруст уминаемых пирогов, больших и малых. Вскоре Кузовкова прошибла испарина, и ему пришлось снять галстук и пиджак, а затем он освободился и от жилета.
— Достойны всякой похвалы! — проговорил он, тяжело отдуваясь и отпихиваясь от стола.
В полях, за Днепром, садилось солнце, листва на яблонях была золотисто-пестрой, и легкое колыхание веток создавало впечатление таинственного движения…
Следом за Кузовковым отпрянули от закусок и остальные — взрослые и дети. Видно было, что Дарья Панкратовна в наилучшем расположении духа: какая хозяйка не испытывает счастья, когда все довольны ее трудами!
— Отменные пироги, хоть на выставку! — еще раз похвалил Кузовков, блаженно причмокивая губами и закуривая.
— Да уж мастерица! — похвалил жену Иван Иванович, насыпая в бумажку своей махорки.
— Умеет мать! — сказал с ласковостью Прохор, тоже потянувшись к отцовскому кисету.
— У нас таких пирогов в торговой сети с огнем не сыщешь, — сказала Зинаида.
— Ну куда нам тягаться с прогрессом, — улыбнулся Иван Иванович, скрутив папиросу толщиной в палец.
— А так, в быту, в Демьяновске грязно, жизнь здесь не на высоте, — сказал Кузовков. — Бескультурщина!
— Вы у нас, известно, — интеллигенция, — поддел его Николай.
— Знаешь, не остри, остряк-самородок! — окрысилась Зинаида, вступившись за мужа.
— Главное дело — продукты, — сказала молчавшая до сих пор мать Николаевой жены — Серафима.
— Счастье не в брюхе: оно грязное, а душа — светлая, — возразил ей Иван Иванович.
— Научность отрицает данное рассуждение, — заметил авторитетно Кузовков, считавший, что этой самой души нет вовсе. — А вопрос, он такой, что требуется каждый день пища. Не смажешь — не поедешь. Рабочему надо хорошенько поесть. Ибо мускулы пролетариата — тоже не последний фактор.
