В четыре часа дня Иван Иванович и Дарья Панкратовна пошли на автобусную остановку встречать дочь. Лето недавно вошло в силу. Над Демьяновском собиралась ленивая гроза, в светлой днепровской воде отражались молнии. В овраге трещали и перекатывались соловьи. Было воскресенье. По такому важному случаю Иван Иванович надел свой береженый, в клеточку, костюм, галстук и новые ботинки. Дарья Панкратовна, покрытая большим шелковым, с кистями, цыганским платком, вышагивала величественно и степенно, но, однако, неказистый Иван Иванович не казался комическим рядом с ней — они дополняли один другого. Пропустили два автобуса и терпеливо, сидя в тени старого клена, дождались третьего, — из него вышли наконец-то дочь Зинаида с мужем и их сын восьми лет. Мальчишку Тишковы видели только раз, и Иван Иванович определил, что внук не выглядел капризным. Зинаида выглядела усталой и такой яркой со своими знойно-рыжими крашеными волосами, с загнутыми ресницами и пунцово-кровавыми губами, что родители не сразу узнали ее. Муж ее, Василий Родионович, был довольно плотный мужчина лет сорока семи, с тяжелыми рабочими руками и простым крупным лицом, на котором резец времени положил свой отпечаток. Василий Родионович знал свое рабочее место — слесарный станок, имел высокий разряд, и его часто сажали в президиум. Он считал таких людей, как тесть, чудаками, которые не видят дальше своего тына.
— Живы вы тут? — спросила Зинаида, невнимательно скользнув глазами по лицам родителей.
— Слава богу, доченька, — напевным голосом проговорила Дарья Панкратовна.
— Ну, мы дуже рады приезду, — сказал Иван Иванович, входя на свой двор.
Полкан залился в яростном брехе, в особенности невзлюбив Василия Родионовича и стараясь (не позволяла веревка) ухватить его за толстые ноги. Как ни бился Иван Иванович, тщетно пытаясь водворить Полкана в конуру, тот не имел ни малейшего к этому желания и продолжал с неистовой злобой лаять и скалить желтые, крепкие еще зубы. Кузовков оттопыривал и надувал толстые губы, размахивал руками и бормотал увещающие, ласковые слова — ничего не помогало.
— Лют больно! Шерсть дыбом. Волкодав! — Кузовков с бормотанием подвигался к крыльцу и затем живенько вскочил на него.
— Я тебя! Ты что зятя за пятки хватаешь? — стал усовещивать Полкана Иван Иванович. — Он у нас, брат, на Доске почета сидит. Ах ты шельма, пес неразумный!
Полкан с предобрейшей физиономией внимательно слушал хозяина и в знак покорности помахивал хвостом, который у него был до половины оторван в отчаянном деле, и казалось, вполне осознал свое плохое поведение, но как только натянуто улыбающийся Кузовков приблизился к конуре, в ярости обнажил желтые зубы и так рыкнул, что тот отскочил опять к крыльцу.
— Дурак! — произнес выразительно Василий Родионович, холодно взглянув на тестя. — Своих, понимаешь, не признает.
— Что ж, он дело свое исполняет, — заступился за Полкана Иван Иванович. — Ну, балуй, шельма! — прикрикнул он нестрого на собаку.
Сестра Наталья показалась Зинаиде по-прежнему молодой, и она позавидовала ей — в чем-то теперь чувствовала себя ущербной. Разговор между ними получился напряженный.
— Как ты живешь, Наташа? — спросила Зинаида, стараясь придать душевность своему голосу.
— Хорошо.
— Работаешь все в школе?
— Да. Ты хочешь меня пожалеть?
— Гроши-то сносно платят? — выспрашивала Зинаида.
— Мне много не надо.
— Не на деньгах строится жизнь, — заметил Иван Иванович.
Кузовков выразительно крякнул, поднял толстые надбровные складки и веско сказал:
— Однако без них скучновато. На данном этапе, — прибавил он.
— С пустым кошельком, известно, счастья мало, — вставила и Зинаида.
Они зашли за перегородку и начали шептаться, как определил Иван Иванович, по поводу денег: помочь или не помочь родителям, вернее, на свои жить здесь или же на ихние. Зинаида оборвала мужа, заявив: «Они не обязаны нас кормить». Василий Родионович снова крякнул, пробормотав: «Так и порешим…»
Наталья вышла на двор; Зинаида, вздохнув, сказала матери:
— Счастья-то у нее, у бедняги, нет.
Дарья Панкратовна возразила ей:
— Наташа живет по душе.
Зинаида понимала, что родители-старики отживали свой век, и потому было бессмысленно переубеждать их во взглядах на жизнь. В повадках же сестры Зинаида уловила спокойную, горделивую манеру держаться, что раздражало ее. «Одинокие бабы — чересчур гордые, — подумала Зинаида, — но я ее люблю». В это время в дверях показался младший сын с женою и мальчиком трех лет, которого держал на руках отец. Николай выглядел молодцом со своими длинными каштановыми кудрями, которых давно не касались ножницы, с гибкой, стройной и мускулистой фигурой.
— Здорово, сеструха! — сказал он Зинаиде гулким басом, отчего та невольно поморщилась.
