Прохор хмыкнул и возвел глаза к небу, которому не было никакого дела до людской пищи. Иван Иванович внимательно посмотрел на зятя, точно увидел его впервые, и спросил:
— Далеко ж ты уедешь на мускулах?
— Я, тесть, прогресс — как движущую силу — не отрицаю, — авторитетно произнес Кузовков.
— Василий рассуждает, батя, как развитой человек, — округлила глаза Зинаида, пришедшая на помощь мужу.
— Нынче весь гвоздь — в бабе, — сказал философично Прохор, выпустив через промежутки тонкие колечки дыма из ноздрей. — Бабу к мужику приравняли, а это не ахти какое веселое дело.
— А вы, видно, хотели б, чтобы женщина числилась домработницей? — Варвара будто придавила словами мужа.
Прохор с покорностью замолчал, точно он в чем-то провинился.
— Я б хотел, чтоб вы не хлестали водку и не засмаливали папиросы похлеще мужиков, — сказал Николай.
— Верно, бабы стали пить, — несмело заметил Прохор, а Зинаида проговорила:
— А что делать, если мужчины — тряпки? Выродились!
— Тут следует толковать о детках. Бабы рожать перестали.
— Вот какой прогресс! — сказал с горечью зятю Иван Иванович. — Женщина без детей что телега без колес.
— Лучше меньше, да достойных, — веско сказал Кузовков. — Идейных и без всяких там умственных шатаний, — прибавил он басовитым, внушающим доверие голосом.
— Я знал одного идейного — хомут называл шлеей, — с насмешкой бросил Николай.
— Болтунов порядочно развелось. Чистоплюйных книжников, — покивал головой Прохор; тон голоса его был мягкий — он не хотел раздражать свою строптивую жену. — Работать разучились. На тяп на ляп. Стихия.
— Я в этом пункте не возражаю, — кивнул Василий Родионович, — гайки отпускать вредно.
— Для кого — вредно? — спросил Николай.
— Прежде всего для самого народа.
— Хорошо работать — одно, а гайки — вовсе другое, — сказал Прохор.
— Прилежанья силой не добьешься, — проговорил Иван Иванович, на что зять сейчас же возразил:
— Демократия на производстве допустима до нужных рамок.
— А кто установит такие рамки? — опять спросил Николай, все больше подзуживая своим тоном Кузовкова.
— Тебе об том меньше всего заботиться. Там есть кому думать, — Василий Родионович показал рукой кверху — в небо.
— Поводыри и стадо, — засмеялся Николай, особенно раздражая Кузовкова тем, что он подмигивал ему.
Уже давно смерклось, в ближних дворах угомонились с хлопотами хозяйки, и теперь над Демьяновском установилась почти ничем не нарушаемая тишина. Слышался только где-то в проулке счастливый смех девушки. Звезды густо обсыпали небо, и прорезался полный месяц.
— Пора, чай, и отдыхать, — сказала Дарья Панкратовна, угадав нужное время; все стали вставать из-за стола.
Через день, едва засветлело на небе, мужики отправились на покос по заросшим ракитниками и лозняками обложьям. От Тишковых шли Иван Иванович и Прохор. Хоть и побаивавшийся косьбы, Кузовков тоже увязался с мужиками. Он едва помнил, как держал в руках косовище, но азарт этой тяжкой крестьянской работы остался в его памяти. Однако ж Кузовков умом понимал, что дело это почти забытое в народе и, главное, ненужное нынче. Вместе с Тишковым шли соседи Князевы — старик Егор Евдокимович, его сыновья Михаил и Кирилл, гостивший пятый день у родителей. Егор Евдокимович, высокий, сухопарый и прямой, как палка, в душе своей побаивался, что старший сын вполне мог оконфузиться.
— Нет, я попробую. Не думаю, что трудно.
Старик покачал головой:
— Как хошь, я упредил. Не опозорься.
Сам же Кирилл Егорович был уверен, что работа пустячная. Он давно уже находился на той высоте, откуда любое мирское, народное дело казалось ему столь простым, что стоило только приложить физические усилия, чтобы исполнить его. Так думал до этой косьбы Кирилл Егорович. Мужики окрестили его министром, — сильны на язык!
Егор Евдокимович видел тот барьер, который сразу же, как только сын появился на лугу, разделил его с косцами. Такое обстоятельство угнетало старика. Егор Евдокимович дал сыну самую легкую косу, угадывая, что он упарится и с ней.
