Загремели стулья. Большинство присутствующих разместились за длинным зеленым столом. Сидевшие в креслах у стен выпрямились и подтянулись. Габриш занял место около кресла с маленькой вышитой подушечкой, приготовленного для председателя. Петрович, Рубар, Радлак, Зачин и Семенянский уселись поближе к нему. Микеска прошел к остальным секретарям в конце стола. Жалудь большими шагами бесшумно направился к двери, из которой ждали появления председателя. Радлак, успевший забыть о неприятном объяснении с Петровичем, подтолкнул его:
— Смотри, уже нацелился…
— Ах, оставь, — дернул плечом Петрович, не простив Радлаку попытку уличить его в том, что он назвал председателя дураком. Вот негодяй. Все перевернет.
Зачину неудобно было на одном стуле, и он оглянулся в поисках второго. Частенько ему приходилось устраиваться на двух, когда мучил геморрой. Соседом Петровича оказался Габриш, наиболее симпатичный из коллег-адвокатов. (Хотя, признаться, Петрович и завидовал ему.) Петрович обнял Габриша за плечи — как совсем недавно обнимал Микеску, — хотел понравиться Габришу, снискать его внимание и расположение.
— А что, те галушки в самом деле были горячие? — начал он со смехом.
— Какие? — не понял Габриш.
— Те, что ты возил милостивой пани на самолете из Братиславы в Сицилию.
— А-а! Ты об этом! Еще какие горячие! — засмеялся Габриш и мягко положил ладонь Петровичу на колено. — Пар шел!
— Хорошая шутка!
— Шутка? Сущая правда.
— Дороговатая несколько.
— Почему? В воздухе продовольственные пояса еще не установлены, и таможенники не взимают пошлину.
— Никогда не стоит жалеть средств на то, — вмешался в беседу Зачин, уже блаженствовавший на двух стульях, — что может доставить удовольствие любимой супруге.
— Давно ли ты стал заботливым мужем? — присоединился к общему хохоту Рубар.
— Всегда был. Жена — сердце мужа, — философствовал Зачин, — а часто и голова! — Плечи его дрогнули от смеха.
— А что председатель? Что он нам приготовил? — отважился на вопрос Семенянский, рассматривая свои ногти.
— Большой сюрприз, — многозначительно шепнул Габриш так, чтобы его услышали только ближайшие соседи.
На посыпавшиеся вопросы, что это за сюрприз, он не успел ответить. Вошел председатель партии, облаченный в длинный черный сюртук, серый жилет и полосатые брюки. Голова его была откинута назад, грудь выпячена. Осанка излучала благородство, самоуверенность и энергию, походка была исполнена торжественной важности. Широкие скулы и торчащий подбородок опережали его нос и скошенный к затылку лоб. Под тонкими бровями уверенно поблескивало пенсне. Сопровождал его генеральный секретарь, светловолосый и светлоусый Соломка. Рядом с высоким и плотным председателем он казался щуплым и малорослым, а на фоне председательской величественности — скромным и пришибленным. Большие голубые глаза Соломки светились кротостью.
Все поднялись с мест в знак приветствия и уважения к своему популярному председателю, который под грохот стульев мгновенье постоял с официальной благосклонной улыбкой, опираясь о стол двумя пальцами, и поблагодарил собравшихся резким коротким кивком:
— Добрый вечер, господа!
Опустившись в кресло с подушечкой, он пригласил и остальных:
— Сядем, друзья!
Все быстренько, как по команде, сели. Когда всё замерло в ожидании, председатель заговорил медленно и раздельно, с паузами, подчеркивая и удваивая согласные, отчетливо выговаривая окончания, — о программе партии на предстоящих выборах:
— Нашши рядды наддо сомкнутть в могуччие коллонны. — Он сцепил пальцы, развел локти и напряг мускулы, выражая этим силу и мощь. — Сосредоточить всю нашшу эннергию, рассеянную по нашшим деревнямм, местеччкам и городдам, полямм, лесамм, завводамм и шахттамм, в одну ударрную колоссальную силлу, я бы сказал, — в гиггантский, массивный маневвренный таннк, котторый подминнает, ломмает и дроббитт все преппятствия, встающие на пути нашших наммерений, которые можно выразить двумя словвами «благосостояние земледельцца».
— Великолепно! — вскричал сенатор Зачин, выхватил из жилетного кармана блокнот и записал: «Благосостояние земледельца».
Радлак смотрел, широко раскрыв глаза от изумления.
Перед ним был совсем другой человек — не тот, которого он видел и слышал в Праге, когда шла речь о приручении маленького, но дикого котенка, партии патриотов-радикалов. Тогда Радлаку казалось, что председатель — утомленный, коварный, циничный человек, но ловкий, беспринципный политик, с жестким, бесцветным лицом страдальца, флегматик, способный не на улыбку, а лишь на саркастический оскал, лишь на уничтожающий, да и то болезненно-осторожный жест. Сегодня у него было ясное округлившееся розовое лицо, благожелательно улыбающееся, а в нужные моменты — серьезное и строгое. Его руки непрерывно чертили в воздухе какие-то модернистские, кубистические, остроконечные, конические башенки, тонкие столбики, горизонтальные штрихи, лишь изредка его ладонь описывала спирали и волнистые полукруги. Звучный, грудной глубокий голос, плавная речь без надсадного откашливания и точно рассчитанные паузы для аплодисментов.
