— Мы должны элиминировать из нашей внутренней, хозяйственной и торговой политики тенденцию пауперизации, — звенел голос. — Сегодня нищета, правда, лишь согласно ложной теории, обретает какое-то новое, современное качество, причем многие с ней заигрывают, надеясь снискать любовь и симпатию народа. Иное дело — мы. Мы против нищеты, потому что нищета порождает болезни, разрушающие здоровый организм как отдельных людей, так и целых семей, общества, государства…
— И я твержу то же самое, — шепнул Петрович Зачину.
— Совершенно верно, — прокричал Зачин.
— Я упомянул как-то о духовнике Генриха Четвертого, французского короля. Ему надоели жареные куропатки. «Toujours perdrix!»[21] — воскликнул он однажды с огорчением, — продолжал председатель, вынимая часы и кладя их перед собой, как человек, вынужденный дорожить каждой минутой и не желающий наскучить слушателям. — Я, наоборот, за то, чтобы у нашего крестьянина на столе ежедневно было мясо. Наша программа не может опираться на голодные тени. Наше здание должно быть прочным, и прежде всего должен быть крепким фундамент. Наша опора — крестьянин, и нельзя допустить, чтоб ноги у него подкашивались от недоедания. Наш крестьянин — это наша армия. Если мы собираемся побеждать в сражениях, наше войско должно быть сыто. Это — первое условие.
— Замечательно! — восторгался Зачин.
— Да, да, — поддакивал Петрович.
— Святое дело, — поддержал и Габриш.
— Вся наша внутренняя политика, — продолжал председатель, — страшно проста, чудовищно проста, можно сказать, это не политика, а снабжение, обеспечение продуктами.
— Совершенно верно! — крикнули у окна.
— Мы обязаны, как я уже сказал, накормить народ. Поэтому нечего раньше времени думать о политических течениях. Мы не можем быть ни романтическими патриотами, ни вкрадчивыми клерикалами, ни социалистами, — это они выбивают из-под наших ног почву, которая нас кормит. Надо держаться за землю — нашу кормилицу в ее истинной окраске, обнаженную, черную, а не за ту землю, что закутана в национальные, папские или красные одежды.
Он сделал паузу, ожидая аплодисментов, но аплодисментов не последовало.
«Не поняли, — заключил председатель. — Надо нагляднее».
— Чехи мы или словаки, немцы или венгры, желудки у нас одинаковые. Кусок свинины одинаково приятен голодному католику, лютеранину, рабочему или крестьянину. Всем нам хочется есть…
— Ну и ступай, съешь гуляш, — шепнул Зачину Рубар. Живот Зачина затрясся от смеха, но он прижал его рукой. Не пристало смеяться, когда председатель серьезен.
— В этом смысле программа у нас общая, нас не интересует язык, вероисповедание, поле деятельности, — они могут быть любыми. Наши избиратели — не только словаки, не только чехи, — ими должны стать венгры и немцы, католики и лютеране, больше того — евреи.
— Да здравствуют все! — захлопал Зачин.
— Несколько антинационально, — нагнулся Семенянский к Радлаку.
— Аграрный интернационализм, шшш! — пнул его ногой Радлак.
«Прагматическая политика, — определил Петрович, — но можно бы и без евреев».
Отдельные моменты в речи председателя кое-кому не понравились. Им представлялось, что и плуг, и поле, и конь, и пахарь, украшенные национальными лентами, выглядели бы куда привлекательнее, а то получается, что голодному крестьянину безразлично, где он пашет, сеет и жнет — в Словакии или на Камчатке. Все же следовало покрыть черную землю нашим флагом, если не в буквальном, то в переносном смысле.
Оратор услышал шушуканье и инстинктивно понял, что был недостаточно патриотичным; стоящие в углу не очень довольны. Он попытался сгладить невыгодное впечатление.
— И национальные, и папские, и красные знамена реют над нами. Но мы, дорогие братья, работаем, склонившись к земле, и не видим развевающихся знамен. Правда, мы не только пахари, мы и бойцы. Мы трудимся, чтобы лучше родили наши поля, и с любовью склоняемся к ним, а если потребуется, если родина призовет нас, мы выпрямимся, вскинем глаза, встанем, не задумываясь, под знамя родины и растопчем свою сегодняшнюю работу, свой урожай…
Зал дрогнул от аплодисментов. Аплодировал и Рубар, и Радлак, и Семенянский. Габриш поднялся, а за ним и все остальные. Многие кричали:
— Слава нашему председателю! Слава!
Петрович выдернул из карманчика платок и замахал им.
«Живо еще в людях национальное чувство, — озадаченно подумал он и затопал ногами, чтобы шуму было больше. Вообразив себя шагающим в бой под знаменем родины, он задрожал от восторга. — Грех — не лелеять это чувство и не извлекать из него пользы», — мелькнуло у него в голове.
Председатель несколько раз дернул шеей, как будто у него что-то застряло в горле. Овация растрогала его. Он сам воодушевился. Минуту он ждал, пока все успокоится, потом сложил ладони башенкой, упиравшейся шпилем в подбородок, откашлялся и добавил:
— Национальное знамя — последующий этап. Сейчас речь идет о черном рукаве рубахи крестьянина, которым он утирает пот. В настоящий момент этот рукав нам ближе всего…
Председатель витийствовал еще с полчаса.
