— А если так, — председатель решился на заключение, для которого подготовил почву. Его голос стал жестким, не терпящим возражений, — если так, глубокочтимые господа, дорогие граждане и друзья, то руководство после долгого и тщательного рассмотрения решило выдвинуть от имени нашей партии на первое место в этом избирательном округе гражданина Экрёша, нашего лучшего венгра, чтобы лишний раз показать, что для нас нет национальных различий, что мы заботимся о равноправии всех наших земледельцев. Тогда среди нас не будет победителей и побежденных, тогда стены нашего парламента станут не большой клеткой, но вольными просторами, где свободно воспарит и слово венгров о том, что их заботит и чего они хотят… На второе место мы выдвигаем доктора Петровича, на третье Радлака…
Он указал на двух последних.
— Ура! — зааплодировал Зачин.
Его примеру последовали Габриш и Семенянский. Радлак и Петрович воздержались, чтобы кто-нибудь не подумал, будто они хлопают сами себе. Остальные же и те, кто стоял возле председателя и поодаль от него, главным образом секретари партии из венгерских деревень, все рукоплескали. Рубар, гулко хлопая сложенными ковшиком ладонями, обернулся к Петровичу.
— Вот тебе и гавань!
— Догребли, — ответил Петрович и взглянул на Радлака.
Радлак сидел насупившись, опустив голову. Но недолго. Губы его шевельнулись, лицо приняло выражение насмешливого злорадства, словно он хотел сказать: «Сами мы ничего не можем, вечно рассчитываем на чью-то помощь. Венгры! Ну, эти нам помогут — на тот свет!» Но вслух лишь заметил:
— Странно, что они не провалились!
«Злится, что в списке он после меня», — ликовал Петрович.
Аплодисменты не разлились волной, не захватили всех и не перешли, как говорится, в овации. Хлопки стучали, как редкие капли дождя в окна, и быстро прекратились.
— Имя-то у него — и не выговоришь, — послышался в тишине озабоченный голос.
— И языка нашего не знает, — отозвался другой.
— Как же он будет нас представлять?
— Уж венгры не выдвинули бы словака, будьте уверены.
— Хватило бы им и десятого места!
— И даже последнего!
— Петровича на первое место!
— Радлака!
Предложения посыпались, как картошка из развязанного мешка. Сначала по одному, по два, а потом — все сразу, будто кто-то приподнял мешок и вытряхнул содержимое. Гомон, споры, выкрики становились все громче. Правда, узда председательского авторитета еще удерживала страсти в рамках приличий, но самый факт противоречия был расценен им как недопустимое ослушание.
Не привыкший к тому, чтобы наряду с его мнением выставляло рожки и чье-то другое, председатель сначала изумился, потом в нем начала закипать ярость, и брови сошлись с вертикальной складкой на лбу в зловещий крест.
Взгляд его скользнул по толпе и успел отметить, что недовольны главным образом секретари из словацких деревень; секретари из больших городов, из Братиславы и господа, сидевшие возле него, согласились с ним, поддерживали и кричали беспокойным:
— Вы же будете голосовать не за личность, а за партию!
— …Не желаем венгра!
— Поймите, он никакой не венгр, а земледелец и наш человек!
— Получим десять тысяч голосов!
— А потеряем двадцать!
— За венгров я не голосовал и при их господстве!{105}
— А теперь будешь!
— Узколобый национализм!
— Тебя же еще обзовут словачнёй!
Зачин поднял руку — просил слова. Председатель едва заметно моргнул, давая понять, что видит, и покачал головой. Это означало: не надо, я сам наведу порядок. Он устремил свой строгий и тяжелый взгляд на людей в конце стола, затем перевел на тех, что стояли у окон и у печки, откуда доносились протестующие голоса. Председатель надеялся одним взглядом пригвоздить к земле, испугать, заставить молчать и пресмыкаться, как этого требует политическая мудрость. К чему мы пришли бы, будь у каждого из нас свой собственный кандидат! Но сейчас, несмотря на всю преданность и уважение к председателю, они, взаимно подбадривая друг друга, не замечали пасмурного взгляда своего вождя; гомон усиливался, переходя в гвалт.
— Тихо! — взревел побагровевший Радлак.
— Не будем молчать! Словацкого кандидата!
— Мы в Словакии!
— Да здравствует Петрович!
— Да здравствует Радлак!
Микеска решил, что сейчас самое время заступиться за Розвалида. Он побледнел и выкрикнул:
— Розвалид! Да здравствует Розвалид!
Это уже попахивало бунтом. Председатель сообразил, что сейчас принести победу может только отчаянная смелость. Он быстро встал и высоко поднял обе руки. Люди стали затихать, ожидая изменений в последовательности кандидатов. Председатель выпрямился, выпятил грудь, уперся подбородком в воротничок и, резко бросив руки вниз, властно изрек:
— Так надо. Это воля партии! Точка! Кому не нравится — пусть уходит!
Он выждал минуту и повторил:
— Кому не нравится, пусть уходит!
Никто не двинулся.
