— Не лезь ко мне. Я пришел и заплатил за свою еду, если у тебя с этим проблемы, то все претензии к трактирщику, который согласен меня обслужить, — ответил я, щупая рукоять меча.
Пастор заметил это и сплюнул с презрительной ухмылкой.
— Скольких кровососов порезал уже? Одного? Половинку? Четвертинку? Или ты только себе обрезание сделал пока что?
Снова взрыв смеха. Смеялись почти все, кто был здесь до моего прихода — сидели, подняв пьяные рожи, и хрюкали от радости. Только пара человек старалась не смотреть в нашу сторону. Я вздохнул, снова отер свежую кровь и оставил меч в ножнах. Взяв кружку эля, я сделал пару глотков и без размаха вмазал в лицо пастору. Не ожидавший резкого удара, амбал сделал шаг назад, вытирая лицо от остатков напитка. А потом, заметив, что большая часть эля разлилась по его одежде, снова посмотрел на меня: на этот раз его взгляд был не просто злым — разъяренным.
— Падла, — зашипел он, замахиваясь кастетом, но я не стал ждать, пока он что-то сделает.
Коснувшись рукояти, я посмотрел на здоровяка. Он подставился под удар. И я понял…
Я могу это сделать.
Я слегка наклонил тело, чтобы было удобнее резать; лезвие начало движение, и вместе с этим я выкрикнул:
— Симфония металла!!
Меч загудел и засветился ярким светом. Так, наверное, выглядит ярость — почему-то я ощутил это, оно шло от клинка, вытекало из него в мою руку. Лезвие шипело, словно яркий огонь, на который плеснули воды: пламя приугасло и тут же взвилось вверх, негодуя и разрывая само себя от злобы. Клинок мчался к телу пастора, и за это время успел разгореться ярче солнца — меч вспыхнул, взорвался светом, и все ослепли.
А когда свет угас, пастор все еще стоял передо мной. Он моргнул, посмотрел на мой меч, перевел взгляд на меня и захохотал. Закинув голову, он ржал во всю глотку, и вместе с ним ржали все остальные. Лезвия у моего меча не было. Я сжимал в руке один лишь эфес. Даже трактирщик, поставив на стойку поднос с едой, едва сдерживал улыбку.
Я, осмотрев меч, тоже усмехнулся.
— Забавно. Ну ладно, — сказал я и пожал плечами. — Держи.
Пастор принял от меня эфес меча. Его пальцы сомкнулись на рукояти, а слезы, вызванные смехом, были утерты о тыльную сторону ладони.
— Рассмешил меня, малец, — довольно сказал инквизитор. — А что это за вспышка была? Неужели ты какой-то порошок взорвал? Да тебе фокусником надо быть, правду говорю!
Я лишь с усмешкой кивнул: я чувствовал свой клинок и прекрасно знал, что лезвие не пропало.
Пастор посмотрел на рукоять в руке. И взорвался. Его тело извергло из себя кровавый поток, взвившийся вверх — жидкость брызнула, змеей расползаясь в воздухе, развеваясь как миллиарды флагов, обагренных заходящим солнцем. Несусветный крик разорвал воцарившуюся тишину — казалось, сама кровь визжала, разрываясь об потолок и падая на пол; извиваясь и агонизируя, кровь билась в судорогах, пропитывая каждую клетку людей, сидящих и стоящих в комнате, разрывая каждую частичку воздуха. От пастора пошли искры, разрядами взрывающиеся в воздухе и замирающие у эфеса — это мелкие осколки клинка собирались воедино, выполнив свою работу. Тело человека, обрекшего на себя вторую часть Симфонии, было полностью уничтожено.
Я просунул руку в кровавый поток. Что-то подсказало мне, что внутри все еще находится последняя часть, последняя деталь пастора. Я нащупал ее. И сжал, вытаскивая из кровавых струй, бритвенно-острыми жалами разрывающими воздух. Птица, освобожденная из клетки человеческого тела: сердце яростно стучало в моей ладони, дрожа под взглядами сидящих в трактире. Оно толчками выплескивало кровь, и оно же подарило мне механизм: тонкая нитка серебра вместе с кровью вышла из аорты, оплетая мою кисть и вползая мне под кожу.
Я почувствовал ее.
Душа пастора скользила по моим венам, растворяясь во мне, скрываясь в чертогах моей сущности, убегая от того людского, что сковывало ее. Единственное, что никогда не разлагается, разложилось, устремившись в мои объятия. И словно то, что долго искало встречи со мной, душа впиталась в меня, въелась, разъелась и распалась на крошечные детальки, ставшие для моего механизма лишь металлоломом, который нужно смять, сложить и оставить для чего-то большего. Душа пастора осталась во мне, как остается грязная кукла у нищего ребенка, случайно нашедшего игрушку на улице.
Я выдохнул. Кровавый пар развеялся. На полу лежало тело пастора — выжатое как лимон, который рассечен напополам ножом хозяйки, захотевшей чая.
Осмотрев всех сидящих вокруг, я засунул меч в ножны, мрачно отошел к своему столу, поднял с пола стул и уселся на него.
— Трактирщик! Неси еду.
