Погода позволяла. Дождя давно не было, асфальт сухой. Прохладно, конечно, но кататься можно, и Гойда с удовольствием катался, наслаждаясь «полётами» на спортивном мотоцикле, по которым успел соскучиться за долгую зиму. А разогнаться было где. В последнее время Гойда жил за городом, где ему было и приятнее – он любил лес, и спокойнее, поскольку там установлено намного меньше видеокамер, что при его основной «работе» было большим плюсом. Пробки преодолевал с лёгкостью, наслаждаясь завистливыми взглядами автовладельцев, а где можно – прибавлял так, что перехватывало дыхание. До сих пор перехватывало, несмотря на огромный опыт вождения. Вот и сейчас, поздним вечером, он мчался по пустынному шоссе так, словно опаздывал на свидание. В какой-то момент чуть сбросил – приближался опасный перекрёсток, и увидел в зеркало заднего вида брата-мотоциклиста, который, судя по всему, решил не осторожничать.
«Тоже соскучился…»
Гойда взял правее, чтобы не мешать сорвиголове насладиться, поехал медленнее, примерно сто двадцать, в зеркало больше не смотрел и потому не заметил, как, проезжая мимо, «брат» что-то метнул ему под колесо. Почувствовал только, что его подбрасывает… И больше ничего не почувствовал, потому что удар оказался очень сильным.
Что же касается «брата», то он остановился, подошёл к лежащему посреди дороги Гойде, присел, снял перчатку, под ней оказалась ещё одна, тонкая, латексная, и прикоснулся к шее Гойды. Убедился, что пульса нет, поднялся и спокойно направился к своему мотоциклу.
– Вербин, тебя когда-нибудь хотели убить?
Вероника задала вопрос непривычно грустным тоном, поэтому Феликс лгать не стал:
– Да.
– По работе?
– Конечно.
– И как?
– Почему спрашиваешь?
Сегодня они сидели в Smoke BBQ на Рубинштейна, потому что поняли, что хотят на ужин мясо, а потом поняли, что хотят на ужин брискет. Ника сказала, что знает отличное место, которое и впрямь оказалось отличным, с чудесной кухней и неплохим выбором вин, однако разговор не клеился. Словно поимка Арсена вырезала из их вечеров нечто очень важное, что позволяло им вести себя непринуждённо – общее дело. И теперь они не знали, для чего встретились.
Кто они друг другу?
И возникла душная неловкость, в которой оказался уместным вопрос про смерть.
– Почему спрашиваешь?
– И как?
Феликс уже знал, что если после вопроса губы плотно сжаты, а уголки опущены, то лучше ответить сразу – быстрее получится.
– Когда узнаёшь, что тебя хотят убить… Ну, как узнаёшь… Узнать тоже можно по-разному. Однажды я об этом узнал, находясь… гм… в процессе. Если можно так выразиться.
– Тебя хотели убить не однажды? – Ника не удивилась, просто уточнила.
– Ты сама периодически проезжаешься по моему характеру, – попытался пошутить Феликс.
– Продолжай, – велела девушка.
– В тот раз была глупость несусветная: рецидивист решил отомстить за то, что я посадил его брата. Выследил меня и как-то ночью, когда я возвращался домой, напал с ножом. Врать не буду – у него могло получиться, но я заметил тень и успел отбить руку с ножом. Потом ему навалял.
– А потом?
– Закрыл его за нападение на сотрудника.
И глупо спрашивать: «За что? Он ведь ничего не сделал!» Потому что мог сделать, имел умысел, просто оказался слабее.
– А во второй раз?
– Получили оперативную информацию, что на меня есть заказ, и я неделю жил на конспиративной квартире, – спокойно рассказал Феликс. – Двери открывал только своим и не подходил к окнам.
– И как ощущения?
– Тоска. – Вербин помолчал. – Зато потом, когда уходит чувство опасности… Не сразу, конечно, где-то через неделю… Начинаешь очень остро чувствовать себя живым. И как следствие, появляется желание наслаждаться жизнью.
– Долго наслаждался?
– Неделю. Мне дали отпуск и велели уматывать из города. – Феликс улыбнулся. – Теперь скажешь, почему спросила?
– Спросила, потому что захотела больше узнать о тебе, – честно ответила девушка. – А перед тем, как ехать сюда, я получила ещё один конверт.
– Что в нём было? – Феликсу удалось сохранить спокойный тон.
– Фотографии фотографий, – рассказала Ника. И пояснила: – Фотографии нескольких полароидных снимков, на которых изображены избитые девушки. И крупное фото картины «Магазинчик сломанных кукол».
Он всегда поднимался пешком. Редко, очень редко пользовался старым лифтом, но вовсе не потому, что боялся, что повидавший на своём веку механизм подведёт и ему придётся униженно сидеть в кабине, ожидая появления мастера. А до его появления слышать шаги на лестнице и чужие голоса: «Опять поломался?» – «Опять». – «А внутри не Аркадий Соломонович, случайно?» – «Что вы, пришлый какой-то». – «Ну, тогда ладно». Неприятно чувствовать себя пришлым, да ещё «каким-то пришлым», да ещё подспудно обвиняемым в поломке антикварного лифта. Намного лучше неспешно подниматься по широкой парадной лестнице, наслаждаясь уникальной лепниной, барельефами на стенах и прикосновениями к старым, кованым перилам, создающими неповторимое ощущение Города.
А он любил чувствовать Город во всех его проявлениях.
