Я успел лишь инстинктивно рвануться назад и вжался в небольшую нишу, прикрыв голову руками и выбросив перед собой весь остаток маны в отчаянный щит.
Мир взорвался.
Ударная волна ударила по мне, отшвыривая от стены, как тряпичную куклу. Огненная агония пронзила спину и левый бок — сквозь щит прорвалась часть энергии, сварив плоть и прожгла до кости.
Что-то хрустнуло в груди — несколько ребер, не меньше. Колющая боль в животе просигналила о внутреннем кровотечении. Мою голову откинуло с такой силой, что я ударился затылком о камень, и сознание поплыло, мир заполнился искрами и гулом.
Когда я смог снова хоть что-то воспринимать, то понял, что лежу в груде обломков, засыпанный пылью и мелким щебнем. Воздух пахал озоном, горелым мясом и смертью.
От тоннеля осталось лишь выжженное, оплавленное пекло. Почти никто из их артефакторов Сказания не выжил. Они принесли их в жертву, чтобы добраться до меня. И едва не преуспели.
Я попытался пошевелиться, и белая, обжигающая боль пронзила все тело. Ожоги, переломы, внутренние повреждения, сотрясение.
Я был жив. Чудом. Но бой для меня был окончен. Сквозь мутную пелену я видел их — троих Хроник. Один стоял, а двое лежали рядом с ним на земле.
Их совместная атака в замкнутом пространстве ударила и по ним самим — один держался за грудь, у другого из-под шлема текла струйка крови, третий судорожно кашлял. Они были контужены, оглушены, но уже приходили в себя.
Я пытался сконцентрироваться, призвать ману, ощутить привычный поток силы. Но там была лишь пустота, пронизанная разрядами агонии. Сотрясение мозга нарушило связь с татуировками, с белыми нитями моего необычного ядра.
Я был разбитой скорлупой, беспомощной куклой. Через минуту, может меньше, они оправятся достаточно, чтобы добить меня одним точным, не требующим больших усилий ударом.
Отчаяние, холодное и острое, как лед, пронзило меня. И в этот миг мой взгляд упал на тело, лежавшее в полуметре от меня. Один из их Артефакторов Сказания.
Он был еще жив — его грудь слабо вздымалась, а из развороченного раной рта вырывался тихий, пузырящийся стон. Он был в еще более ужасном состоянии, чем я, и совершенно беспомощен.
Но вдруг в памяти, сквозь боль и туман, всплыло воспоминание об ощущении. Том самом, что я почувствовал тогда с Яраной.
Не просто желание, не страсть. Древнее, хищное, всепоглощающее чувство собственности. Жажда Маски присвоить, поглотить, сделать своим не вещь, а живое существо. Я тогда подавил его, испугался. Сейчас же это был единственный шанс.
Не было времени на раздумья, на сомнения. Я из последних сил протянул руку, пальцы с трудом сомкнулись на запястье умирающего. Его кожа была холодной и липкой от крови.
Я не знал, как это делается. Не было заклинания, не было ритуала. Был лишь чистый, животный инстинкт и отчаянная воля к выживанию.
Я сфокусировался на золотом узоре на своей груди, на той бездонной, холодной силе, что скрывалась в нем. Я не черпал из нее ману — я вырвал у нее саму ее суть, ее жажду обладания, и толкнул этот импульс через свое касание в тело умирающего.
Это сработало. Проще, чем я мог представить. Его сознание, и без того разорванное болью и близкое к угасанию, не оказало ни малейшего сопротивления. Золотистая рябь пробежала от моих пальцев по его коже, на мгновение наполнив его вены мерцающим светом, и затем исчезла, впитавшись внутрь.
И тут же я ощутил… его. Не как постороннего человека, а как продолжение себя. Я чувствовал жгучую боль его ран, слабые, прерывистые удары его сердца, хаотичный вихрь паники и агонии в его угасающем сознании. Это было отвратительно и потрясающе одновременно.
Но главное — я ощутил абсолютную, безраздельную власть. Я знал, что стоит мне отдать мысленный приказ, и это тело повинуется, невзирая на боль, на повреждения, на саму смерть. Оно станет моим орудием. Моим щитом. Моим оружием.
Ждать было нечего. Собрав последние крупицы воли, я сфокусировался на том жутком, новому ощущению связи с умирающим солдатом. Мысль была простой и ясной, как лезвие:
И я почувствовал, как что-то во мне сдвинулось, утекло. Не мана — нечто более глубокое и ценное. Сама жизненная сила, время, отмеренное мне Маской. Целый день моей жизни испарился в никуда, заплатив за этот приказ.
Тело у моих ног вздрогнуло. Раздался кошмарный, сухой хруст ломающихся костей, которые должны были оставаться неподвижными. Солдат с вырванной челюстью, с развороченным боком, с неестественной силой поднялся на ноги.
Его движения были ужасающе кривыми, рваными. Мышцы, разорванные и не слушающиеся, дергали его конечности, как у марионетки с перерезанными нитями. Он стонал, непрерывно, низко и животно, но его рука сжимала эфес меча мертвой хваткой.
Он рванулся вперед. Не бегом — каким-то пугающим, спотыкающимся рывком, вкладывая в каждый шаг остатки своей маны и мою волю. Первый из Хроник, все еще валявшийся на полу, даже не успел понять, что происходит.
Меч, удерживаемый не живым воином, а орудием моей воли, вонзился ему в горло почти по рукоять. Кровь хлынула фонтаном. Хроника даже не вскрикнул.
