Рохас был мертвецки пьян, и несмотря на все приложенные слугами усилия, привести его в чувство не удалось. По свидетельствам очевидцев, он пил беспрерывно почти четыре дня, и чтобы вернуть его во вменяемое состояние, требовалось почти столько же времени. Сержант Каллас в ответ на вопрос, видел ли он танну Эртега рядом с комнатой Дамиани в ночь его смерти, лишь выпучил глаза и ответил, что достопочтенный тан что-то перепутал. Несознательность свидетелей Сиверру нисколько не смутила – в его распоряжении имелись образцы почерка девицы Эртега, и король, едва взглянув на них, изменился в лице. Рохас и Каллас были немедленно арестованы и отправлены в Пратт, комнаты командора обыскали, но ничего в них не нашли.
– Мне нужно ее признание, – сказал король. – Одной записки для обвинения недостаточно, тем более, у меня нет уверенности, что это не подделка. Убедитесь, что она не оговаривает себя – пусть своей рукой напишет ее заново.
У Сиверры засосало под ложечкой от дурного предчувствия. Вдруг девчонка ни в чем не признается? Написать письмо ее почерком было делом несложным, у него были подобные умельцы, однако проблема заключалась в том, что он в глаза не видел этой проклятой записки. В тот день он был в отъезде и тупоголовый Грамон отдал ее королю, едва прочитав и даже не потрудившись переписать ее или хотя бы запомнить ее содержимое. Вторым неприятным моментом было осознание, что король ему не вполне доверяет. Впрочем, несмотря на уверенность в том, что ему удастся вырвать из девки признание, у него был запасной план. Арсен Сиверра никогда ничего не оставлял на волю случая.
Дело оказалось сложнее, чем он рассчитывал. Девка не признавалась, король проявлял нетерпение, альд Брюин тоже. Со всех сторон на него оказывали давление. Придворные, подстрекаемые малахольным жердяем Мальворалем и придурошной дылдой Лавага (как она умудрилась остаться в Торене, с такой внешностью ей была прямая дорога к альве Мильян), писали королю прошения, из которых явствовало, что танна Эртега была добродетельней и безгрешней пророчицы Марсалы, и являлась чуть ли не последней девственницей Брелы, а потому никак не могла совершить приписываемые ей преступления. Сиверра взглянул на список заступников и чуть не поперхнулся от возмущения. Некоторые из этих людей не заступились бы даже за родную мать. Затем он вспомнил, что добрая половина двора опустошила свои шкатулки с драгоценностями, чтобы завоевать благосклонность фаворитки принца в надежде на то, что она когда-нибудь станет королевой. Вера Арсена в человечество была отчасти восстановлена: очевидно было, что люди пытались спасти свои вложения. Однако не менее очевидным было и то, что маленькая проходимка пользовалась всеобщей симпатией, и ей все сходило с рук. Он чувствовал себя крайне неуверенно. Принц Арно непрестанно слал ему письма с требованиями перевести танну Эртега под домашний арест и угрозами лишить его в будущем своего монаршего расположения. «Пошел ты к черту, щенок, – устало подумал Арсен, – большой вопрос, будешь ли ты когда-нибудь править или нет». В довершение всех бед несколько дней назад командор Рохас был выпущен из Пратта. Король собирался в новую поездку и в связи с надвигавшимися событиями помощь Меченого была жизненно необходима. Выйдя из заточения, командор первым делом направился к Сиверре и потребовал свидания со своей девкой, в ответ на что, разумеется, был отправлен восвояси. «С танной все в порядке, командор, можете не волноваться. Король не причинит вреда своей женщине», пропел Арсен, с удовольствием глядя на перекошенное лицо Рохаса.
Слава Всеведающему, король уехал, и ему не нужно будет появляться в Торене. В последнее время каждый раз, когда он там оказывался, на его голову словно обрушивалась могильная плита, а внутренности будто раздирал острыми когтями неведомо как оказавшийся внутри дикий зверь. В ушах появлялся странный жуткий свист, и однажды ему даже показалось, что он различил в этих страшных звуках слова «отпусти хозяйку, отпусти танну Эртега!». Зловредная девка довела его до безумия.
