– Мы с ним все-таки были близки.
Изабель понимает, что Натан старается сохранять спокойствие и выдержку, быть твердым, хоть и дышит прерывисто. Но этого, конечно, лучше не замечать.
– Ну раз ты так считаешь…
– Он заразился в Исландии. За тысячи километров отсюда. Даже если бы он заразился от тебя, ничего не изменилось бы, но он не от тебя заразился. Ты тут ни при чем.
– А если бы Вайолет умерла? Или папа?
– Вайолет поправилась. И твой отец тоже. Да он и не болел почти.
– Робби не поправился.
– У Робби были проблемы с сердцем.
– У Вайолет тоже.
– С возрастом это серьезнее.
Натан сговорчиво кивает – он теперь неизменно сговорчив, – но остается при своем мнении. Нужно проговаривать ему все это снова и снова. И Изабель согласна проговаривать. Она хотела бы, чтобы повторение возымело больший эффект. Возымело бы хоть какой-то ощутимый эффект. Но так или иначе не устает ему все это пересказывать.
– Я его впустил, – говорит Натан.
– Но ты же не знал.
– Знал. Просто думал, что все обойдется.
– Все и обошлось.
– Не для Робби.
– Робби был за тысячу километров отсюда. И у него были проблемы с сердцем.
Натан опять кивает. Но упорно остается при своем мнении.
Может, ему по каким-то личным, неведомым причинам хочется быть виноватым? И что в силах сделать Изабель, кроме как убеждать его без конца самого себя помиловать?
Какой ребенок поверит матери, говорящей о его невиновности? Мать Изабель утверждала, что Изабель виновна чуть ли не во всех смертных грехах, и понятное дело, была неправа. Изабель завидует другим матерям, которые, наверное, лучше знают, как помочь детям, поскольку могут руководствоваться примером своих матерей.
А Изабель твердит одно и то же по кругу. Повторяет заверения. Будто четки перебирает, бормоча молитвы: снова, снова и снова.
– Пойду посмотрю, как там Чесс с Одином и Гарт, – говорит Натан.
– Отличная мысль.
– Ты-то в дом не собираешься?
– Чуть попозже. А ты иди спасать Одина от взрослых.
Он справедливо хмурит бровь в ее сторону. Терпеть не может попыток матери шутить. Ей позволено проявлять серьезность, теплоту и заботу, если только забота эта мила и бессмысленна, суеверна, а не научна, так сказать. Важно, чтобы мать присутствовала, была внимательна, хотела сыну только добра, отчасти заблуждалась и ничем не могла ему помочь.
Повернувшись, он открывает входную дверь, выпускает из дома на половицы крыльца прямоугольник света. Оставшись одна, Изабель глядит, как догорает небо среди ветвей, как закатный накал переходит в обильный румянец.
Изабель видит Натана существующего и видит Натана, еще только возникающего. Натан-ребенок, прошлогодний Натан, был (и пока остается) робким, жаждущим одобрения, склонным преувеличивать социальные обиды. Но этот год принес Натану преждевременное известие об окончании детства. Изменения уже начались. Натан и его друзья стали пахнуть по-другому. Их подначки и препирательства из мальчишеских заклинаний превратились в оскорбления, затаенно, но подлинно злобные. И очень многое вдруг стало зависеть от прихотей физиологии. Гаррисон подрос на восемь сантиметров. У Чеда на верхней губе пробилась рыжая поросль.
Натан тоже подрос, но все еще по-детски кругловат, не баритон он пока, скорее тенор. Время угрожает оставить его в отстающих. Натан в страхе ожидает того дня, когда Чед с Гаррисоном официально объявят: больше они его знать не хотят. В конечном итоге Чед и Гаррисон окажутся малозначащими персонажами (Изабель едва помнит девочку по имени Мэрион, божество восьмого класса), но сейчас они властны сказать Натану:
Этому Натану, следовательно, еще ожидающему своих телесных превращений, нужно всецело и неоспоримо переселиться в другого Натана, и как можно скорее. Новый Натан, явленный уже как минимум наполовину, молчалив, резковат, а если и ласков с другими, то нехотя. Новый Натан, пожалуй, способен простить себя самостоятельно, без ее помощи.
Пока же Изабель старается, как может, беседовать с гибридом этих двоих. Предвидя времена, когда останется один только Натан – этот вот новый, исправленный, а она будет навещать своего резковатого и лишь нехотя ласкового взрослого сына и помнить об их молчаливой договоренности, что он никогда, даже в детстве, робким не был, ничего не жаждал слишком и не терпел унижений от других мальчишек.
Но этим вечером, накануне распыления праха, она видит Натана между его прошлым и будущим воплощением – живущий призрак сына, одновременно квинтэссенция и совокупность лишь с самыми общими свойствами: раздражительность, склонность к самообвинению и основополагающая неистребимая живость, которую он дал ей почувствовать, еще будучи в утробе, проблеск его “я”, указавший бы Изабель на сына, умри он и переродись. Она
