Мимо грохочет грузовик без бортов, оставляя за собой двойные гранатовые огни задних фар, протискивается по дороге, врубающейся в лесную черноту. Птицы выводят последние трели, прежде чем погрузиться в ночное безмолвие. Изабель наблюдает, прислушивается, силясь различить уханье совы, хотя та уже которую неделю молчит. Но Изабель все равно прислушивается. Не первый месяц она тут живет, однако привычным это место упорно становиться не хочет. Изабель до сих пор как путешественница и все не может понять, то ли она, стремясь в глушь, не так себе эту глушь представляла, то ли попросту заехала не в ту глушь – здесь ближайшая соседка круглый год не убирает рождественские украшения, включая пластикового Санту в натуральную величину, светящегося по ночам; здесь обитающий под домом опоссум рычит на Изабель, стоит той выйти наружу (зачем она тут, собственно говоря?), а бурые былинки – останки огорода, который Изабель собирается снова засадить, шуршат на истертом, влажноватом ветру, налетающем с озера.
Может, это не то место. А может, место то – не теми были ее ожидания. И не поймешь.
Чесс с Одином сидит в гостиной в древнем потрепанном кресле бледно-розового цвета с хохолками набивки, выпирающей по швам, будто кресло, обессилев, готово уже бросить попытки оставаться креслом вообще. Мать Натана после переезда сюда покупает только сломанное, замусоленное старье, заявляя, что эти вещи – просто сокровища, непонятно почему сданные на дворовые распродажи и барахолки.
Гарт куда-то ушел. Чесс с Одином одни.
Один, сидя у Чесс на коленях, подносит Бу, своего любимого плюшевого кролика, ей ко рту, как микрофон. Один с этим кроликом не расстается. Несколько месяцев назад он на время пропал (Гарт опять опоздал – сломалась машина, поехали к врачу на такси) и, по мнению Одина, с того дня лишился чего-то безвозвратно – теперь это хлипкое существо с синтетическим мехом вроде как зомби. Всем, что было в нем живого, завладел таксист, вернувший кролика, и Один все время пытается призвать его душу обратно. Один требует от других общаться с ним через кролика, относиться к плюшевому зверю и маленькому мальчику как к единому целому.
Чесс беседует с кроликом. Говорит с преувеличенной настойчивостью, но почти беззвучно. Натан пытается представить, что же такое таинственное Чесс, как ей кажется, должна Одину с кроликом сообщить.
Она поднимает голову.
– Привет, Натан!
Однажды он это допустил, и с тех пор Чесс и с ним повадилась говорить все равно что с этим кроликом: тихо, заговорщицким тоном. Она не просто говорит с Натаном, а
Натан молча кивает. Он пока не подобрал тона в ответ на этот ее кроличий тон.
– Посмотри-ка, Один, кто пришел, – говорит Чесс.
Один глядит на Натана с энтузиазмом, но недоуменно: этот парень все еще здесь? Убирает кролика от лица Чесс, протягивает Натану.
– Спасибо, – говорит Натан и хочет уже взять кролика, но Один крепко прижимает того к груди, отдернув руку, и недовольно ворчит. Это был не подарок, а приветствие.
– Бу тебя не любил, – говорит Один.
Разницы между прошедшим временем и настоящим он еще не понимает, но, похоже, предпочитает прошедшее. Может, настоящее кажется ему слишком живым и громким.
– Не страшно. Я Бу тоже не очень люблю.
Один хихикает, будто Натан сказал что-то смешное. Один обижается, только когда Натан и не думал его обижать.
– Все нормально? – спрашивает Чесс Натана.
А тот невольно задается вопросом, почему всем так нужно получить от него подтверждение, что все нормально.
– Где Гарт? – спрашивает Натан в свою очередь.
– Да тут где-то.
В размягчившийся, задушевный голос Чесс вкрадывается напряженная нотка. Что-то с Гартом происходит. Но и это, по-видимому, нормально.
– Прогуляться пошел, наверное.
Натану понятно желание, чье бы то ни было, пойти прогуляться, покинуть эту гостиную – смешение осмысленного (плакат с Патти Смит и ее автографом, ковер с прямоугольно-треугольным узором, атмосфера материнских запахов – духов и мыла) и дурацкого: камин, сложенный из битого камня, ярко-желтый паркет, покрытый глянцевым лаком, дешевая люстра из витражного стекла.
Но сомнительней всего выглядит шкатулка на каменной полке над камином, непримечательная, как и все остальное в комнате. Деревянная, шоколадного цвета, чуть поменьше коробки из-под обуви. Такое ощущение, что ей специально старались придать наиболее обычный вид. Мирно покоится она на каминной полке подобно чаше на журнальном столике, вмещающей блокнот на спирали, три шишки и две колоды карт, подобно грязно-красной глазурованной вазе с городской ярмарки ремесел.
Шкатулка сообщает всей комнате вот что: любой предмет, даже самый обычный, – артефакт мертвецов.
– Не смущает тебя завтрашнее мероприятие? – спрашивает Чесс.
– Да нет.
Как еще ответить на этот вопрос?
