– Канифа! – крикнула она; его вес жестоко оттягивал обвязку на поясе. – Канифа, раскачайся скорей.
– Не могу.
Она в ужасе заглянула вниз. Ее секирка держалась в ледяном выступе. Вглядываясь сквозь метель, она поняла, что Канифа прав: даже будь она в полной силе, не сумела бы раскачать его так, чтобы он достал до скалы под уступом.
У нее дрожали руки и плечи, выворачивались суставы, грозили разойтись ребра. Как она ослабела, живя при дворе! Вызвав к жизни все, что осталось в глубине, она сумела вытянуть из-за пояса вторую секиру и, вскрикнув от натуги, вбила ее в лед. Теперь, если подтянуть обоих, она…
– Думаи, – прохрипел Канифа. – Слушай, Думаи, двоих тебе не вытянуть.
– Нет! Я…
Лед затрещал. Обе руки соскользнули, она едва успела перехватиться, рыдая от боли.
Канифа извернулся в воздухе. Думаи застонала от режущей тело веревки, а потом увидела у него в руке нож – такой же, какой оставила в храме.
– Ты что делаешь?! – вырвалось у нее.
– Маи, послушай. – Он говорил с трудом. – Мы оба гибнем. Будешь держать меня, растратишь силы и сама не спасешься.
Думаи сверху уставилась ему в лицо – прочла на нем решение, и кровь отхлынула от ее щек до последней капли.
– Нет, – захрипела она. – Не надо, Канифа.
– Надо. – Он перехватил веревку. – Воздушный змей с грузом не взлетит.
– Ты не груз! – с болью выкрикнула она. – Не смей…
Она молила ветер сковать льдом ее руки на рукоятях секир – чтобы продержаться, сколько надо.
– Мы упадем вместе. Мы всегда вместе. Это же мы, Канифа, – всхлипнула она. – Это же мы!
– Ты должна жить. Увидеть ту комету. – Канифа последний раз улыбнулся ей сквозь корку крови на губах. – Лучшей королевы Сейки и пожелать нельзя.
Он полоснул лезвием по веревке. Слезы слепили глаза, но в тот миг Думаи увидела его как впервые: тихого мальчика, взбиравшегося на вершину. Он подарил ей такой же нож, какой держал теперь в руках, чтобы она вместе с ним дотянулась до неба. Чтобы однажды сумела спастись.
А потом блеснула сталь, и его не стало.
Она не помнила, как подтянулась на уступ. Не помнила, как нашла ямку, чтобы свернуться в ней раненым зверьком и ждать конца.
Замерзнуть насмерть не так уж мучительно. Думаи не забыла, как утешала ее мать, когда впервые при ней спустили с горы застывшего восходителя. «Это как уснуть, мой воздушный змей. – Унора прижала ее к себе. – Это не больно. Со временем… становится тепло».
Так и было. Она словно сидела у жаровни или плотно завернулась в одеяло в своей постели на горе Ипьеда. Она стала выпутываться из мехов – так разогрелась. И, зарывшись в снег, как наяву, услышала голос матери.
«Дитя земли».
Голоса смешались – юный и древний. Она удержала в сознании свет созвездий.
«Темнота скрыла гору и тебя вместе с ней. Отыщи коснувшийся тебя свет в водах лона».
Лед уже проник глубоко под кожу, а теперь его иглы расходились и в крови. Пар ее дыхания сгустился, свет из ладони озарил его слепящей белизной, и снег вокруг осветился. Она подняла руку и удерживала в ней свет, пока хватало сил, а потом он погас, и для нее все кончилось.
На полпути через Искалин горы Саурга расступались, открывая Срединный проход – кратчайший путь к Инису. Над зарослями горных дубов и сладких каштанов поднимались красноглиняные вершины.
Охранял Срединный проход и копи Уфарассуса замок, стоявший на такой чудовищной высоте, что стены смотрелись продолжением горы. Замок Оленья Роща, поставленный над самой большой золотой копью, выглядел несокрушимым, его башни только что не царапали отяжелевшее от дыма небо.
Спрингалды с его бастионов метали болты в круживших над крепостью змеев – из верткой двуногой породы. Таких называли крылачами, змеенышами, а у ментцев – вивернами, и ментское имя распространилось на Западе шире других.
Сотни золотодобытчиков разбежались, еще больше их осталось сражаться за ту власть, что оказалась ближе других. Тунува не присягала Искалину, но, нечаянно замешавшись в сражение, они с Кантой не остались безучастными. Всякого зверя, оскверненного горой Ужаса, следовало убить.
Наконец виверны убрались, их свору перебили. Горящие деревья обозначили след их отступления. Тунува отчищала копье от крови, когда из шахты вынырнула перемазанная серым пеплом Канта.
– Вот, ты заработала, – сказала она, протягивая мех с вином. – Жаль, что от меня не было никакого проку.
– Ничего. – Тунува надолго припала к горлышку. – Ты и не объявляла себя воительницей.
– Верно. – Канта оглянулась на замок. – Сюда спускается верховный принц Искалина. Он хотел с тобой поговорить.
– Не желаю разговаривать с властями Добродетелей.
