– Ты права, золотцо, – виновато проговорил Федор и, подняв сияющие глаза на Юлию, продолжал: – Но долбить черепушку я не дам никакому профессору. Хватит одного раза. Лучше буду жить с осколками и с пятого на десятое, чем умереть без них. Не дам!.. К дьяволу профессора! – Федор помолчал, опять что-то припоминая.
В глазах Юлии стояли слезы. Ее золотистые кудрявящиеся волосы под молочно-белым светом электрической лампочки отдавали металлическим блеском.
– Так все нелепо и скверно, – в раздумье проговорил Федор, – а что поделаешь? Еще бурлят, бурлят во мне силы! Как волны бьются, бьются там, где-то в сердце… А в голове шипит, шипит без конца. Ненавижу я себя больного.
Излить дальнейшие чувства помешал Федору Сергей Сергеевич Чадаев. Он бесшумно вошел в купе, сделал строгий выговор Лукашину и Бабочкину и с упреком посмотрел на сестру. Юлия подошла к Федору, быстрыми движениями рук поправила его постель, взбила подушку, улыбаясь, проговорила:
– Время позднее, надо спать, Федя! Надо спать. Я так много хочу тебе сказать… Не сейчас, потом, – поцеловала в губы и так же быстро, пряча глаза от всех, вышла из купе.
Но Федор не уснул.
…Куда он едет? Зачем он едет? О чем думает этот доктор и куда его сопровождает? Тут что-то надо понять! Все это не так-то просто, как кажется на первый взгляд. И Юлия, подозрительно влюбленная. Все они подозрительны! Что-то надо понять. А дорога, как бесконечность, длинная, длинная! А голова болит, страшно, невыносимо.
В тот же день, когда Федор в сопровождении санитаров, врача и Юлии сошел на вокзале и его встретила со слезами величавая Фекла Макаровна, в Степногорск прилетел Григорий в оленьих унтах, в хромовых брюках и в желтой кожаной тужурке по пояс, со своим проводником – Трофимом Рябовым и неизменным маньчжурским волкодавом.
Бывалый таежный проводник и охотник за рудами, бородатый приземистый Трофим Кузьмич Рябов, выгрузив из самолета мешки, ружья, проворчал:
– Жив я али нет?
– А ты разве умирал? – с улыбкой спросил Григорий.
– Ох-хо-хо! Так и думал: сердчишко вылетит через горло. И чего он, язви его, нырял над Енисеем?
– Немножко качнуло.
– Ась? Качнуло? Охо-хо! Так бы ево качнула баба поленом!.. Ну, что теперича предпримем по всем исходящим и входящим статьям?
Трофим Кузьмич любил выражения пространные и малопонятные.
– Подождем машину Елинской партии, – ответил Григорий. – А потом: тайга, горы, Саяны… Елинск, Сосновка, Кирка, Коммунар… И тогда уже Талгат.
– Многовато. Почитай, полсвета охватим. А как ваше здоровьишко, Григорий Митрофанович? Ладное? А у меня что-то разнепогодилось: голова побаливает и крыльца ломит. Ну да доживем до Приреченской тяжелой промышленности!
– Доживем!
Трофим Кузьмич сморкнулся, отметил неудобства отдаленного от города аэродрома, взвалил на себя два мешка, захватил ружье и с волкодавом ушел в аэровокзал.
На машине Григорий уехал в город. В госпитале узнал о недавнем отъезде Федора.
Вечером Григорий и Трофим Рябов выехали к месту разведки железорудного месторождения. Для Григория и его проводника настали страдные дни. Горы и степи, шурфы, руды и руды заняли все их внимание. В начале июня прошли сто верст пешком по всем трем Кудимам, побывали во многих отрядах, партиях, и везде Григорий своими руками, своим глазом проверял работу и данные геологов. И не потому, что он не доверял или старался показать свою власть над подчиненными, нет, он просто иначе не умел работать.
…Время шло. Весенние лучи сменились на палящие, знойные. Земля, накопив в себе солнечную силу, расцвела. Горели жарки, желтела дикая горчица, голубели незабудки, цвел снежной осыпью донник. Настала летняя пора. В знойные полдни струилось марево. На глади реки выступили косы, отмели, сверкая на солнце отточенными камушками.
В один из таких дней Трофим Рябов, качаясь от усталости, подошел к дымящемуся лагерю Талгатской партии. На кургане, облысевшем от зноя, Трофим остановился. Прямо перед ним у подножия Талгата белели в два ряда большие и маленькие палатки. Дымились костры. Невдалеке паслись на зеленой поляне лошади и две бурые коровы. Где-то за хвойным лесом надрывно пыхтел локомобиль на буровой установке. На склоне хребта синел в мареве треугольник буровой вышки.
– Ловко, язви их, развернулись, – проворчал Трофим. – Да это все одна видимость. И вроде организация у них прихрамывает: ишь, бабье шандает то туда, то сюда.
Трофим подтянул рыжие голенища дырявых бахил, спустился с кургана и важно вошел в лагерь.
Навстречу ему шагала бронзовая от загара Дарья Муравьева, заведующая полевой столовой.
– Ишь как!.. Диво, прямо диво. Сам Трофим Кузьмич пожаловал, – сказала она, сверкая глазами. – Да отколева? А Гришка где?
Трофим Кузьмич проворчал:
– Кому Гришка, а кому инженер Муравьев. В деле родства нет. Где тут помещается начальство?
– Ишь как! – обиделась Дарья и, повернувшись, ушла, не дав ответа.
– Ух баба!
Трофим Кузьмич проводил ее негодующим взглядом, еще раз подтянул голенища бахил и пошел к большой палатке, на мачте которой обвис выгоревший на солнце флаг.
