У переправы Катерина встретилась с дедом Терентием, отцом буровых мастеров братьев Харитоновых. Девяностосемилетний старик вскоре после первых дней войны эвакуировался из Киева вместе с промысловой артелью и жил теперь в Покровском. Нынешней весной работал он в Талгатской партии и отличался от всех рабочих неутомимостью и юмором.
– Га! Сдается мне, старому дурню, що це сама Катерина! – воскликнул он, сжимая в своей широченной ладони маленькую, гибкую руку Катерины.
– Ой, ой! Как же больно! Какая же сила у вас, Терентий Кириллыч!
– Ни, вже нема силы, – возразил дед, посмеиваясь светлыми глазами. – Був на Вкраине одиннадцать пудов и восемнадцать хвунтов. Зараз в эвакуации дюже похудал. Думаю, Катерина, поихать до Вукраины. Надоела Сибирь з морозами. У нас зима добрая. А лито? Чи той сад! Дубрава! Ричка, волны, жинки, о!.. Нима такой красы в цей Сибири! Хай живут здесь сыны. – И, помолчав, пояснил: – Зараз торгую артельным добром. Бо гроши треба, гроши, гроши! Объихав, мабуть, всю окрестность. Побываю ще тут, там и, мабуть, к пятнице вернусь в Покровское.
И, лукавым глазом взглянув на Катерину, которая была ниже его плеча, мечтающе заговорил:
– О Катерина! Сдается мне, старому дурню, шо я снова зараз той самый парубок с Черниговских Политалей, що копу жыта тягал на спине. А ты – та самая Глиня, шо дивилась на мене и, руки в боки, приговаривала: «О Терентий, ты зараз тащил по хутору копу жыта, возьми мене, попытай, чи дюже ты силен!» И я пытал, я ту Глиню, дивчину, мабуть, пудов в пьять, чи в семь, занес до Днепровской дубравы (было, мабуть, верст пьять, чи десять с гаком). А вона, як та мягкокрыла птица, льне ко мне, щекоче да ще добавляе: «О, Терентий, бачишь Днипро? Колы ты такой дюжий, попытай зи мною переплыть Днипро?» И шо ты думаешь, Катерина? Я, как був, в чоботах и в тех самых портках, шо носил на хуторе тико батько Охрим, зашел в Днипро. А вода такая дюже крепкая и ревучая, як те самые сычи в гаю! Глиня вцепилась мне в шею и мовит: «Терентий, утоним! Терентий, коханый Терентий, любочка ты мой! Терентий, дурень! Терентий, скаженый!!!» А я ее тягаю на себе, и зараз круча. Я прыгнул и поплыл в чоботах и тех самых штанах, шо в них можно было сховать и тебе, и твои бумаги, и все!..
– И… Как же вы… Переплыли? – спросила Катерина.
– Да як же? Переплыл. Трохи вона надавила мне выю, чи ба, шею! Так во, Катерина, було б мне лет осьмнадцать, поплыли б с тобой за тим самым снарядом хуч к черту в пекло!.. – И, подмигнув светлым глазом, дед Терентий направился к своим арбам, завидев приближающийся паром.
Дед Терентий ехал в Саянск и в другие села и деревушки, где он думал сбыть изделия своей промысловой артели и кое-что закупить. На одной его арбе, под присмотром здоровенного рыжебородого дядьки, стояли кадушки, туеса, квашни, совки, гребки, ушаты, тазы и прочая домашняя утварь. На другой арбе лежали какие-то тюки, сено и в передке – двухведерный медный самовар, приобретенный дедом для полевой бригады. Тут же, у самовара, сидела веснушчатая полнощекая внучка Зинка.
Паром подошел к берегу. Тихий ветерок крутил в воздухе пушистые семена тополя, гнал по берегу круглые колючие кусты прошлогоднего курая. На переправе было много народу. И все толпились у припаромка.
Наблюдая за черной одинокой тучей, пошевеливая белую бороду пальцами, дед Терентий заметил:
– Це ползет лихая година.
– Эта туча? – спросила Катерина.
– Я бачу, що це туча! Тильки дюже она поганая! – сказал Терентий, направляя арбы к парому.
Последним подъехал на соловом управленческом иноходце Григорий. Натянув поводья, сутулясь в седле, он зычно крикнул паромщику:
– За-хар! За-хар, слышишь? Наведи порядок. Что они у тебя сгрудились у въезда? Пошевеливайтесь, пошевеливайтесь!
Властным голосом наводя порядок, Григорий въехал на паром и остановился у рулевой будки. Его одежда запылилась, и только на кожаной тужурке тускло поблескивали медные пуговицы. Темно-синяя фуражка, сдвинутая на лоб, закрывала глаза.
Катерина окинула Григория сердитым взглядом из-под мохнатых ресниц и отвернулась. Ее усатая, чуть вздернутая губка вздрагивала.
«В нем есть сила. Твердость и характер, – подумала она. – Его бы силу в дело Талгата, вот тогда бы!.. А вдруг он прав? Нет. И тысячу раз нет! Месторождение мы возьмем!» – И, закусив вздрагивающую губу, засмотрелась на мутное течение реки.
Искоса глянув на Катерину, Григорий вспомнил разговор у костра на рассвете и пылающее лицо Катерины, и ее вздрагивающую руку с оловянным камнем, и то, как она гневно выкрикнула: «Один за всех, ага?» Припоминая каждое ее слово, Григорий одобрительно и ласково подумал: «Ну и характер! С таким характером она, пожалуй, найдет все, что захочет!»
Паром отчалил, и тотчас же черная туча закрыла солнце; стало сумеречно, как вечером. Енисей почернел. По его гладкой поверхности пробежала легкая зыбь, будто он продрог. На правом берегу высокие тополя накренились от сильного напора ветра.
– О, це сатана! Бачишь, Катерина, вже реве!
– Завертело, доплыть бы!
