Пишет тебе Дарья Ивановна Муравьева. Получила от тебя письмо через людей, и прочитал мне его Трофим Кузьмич. Так вот теперь Григория Митрофановича на Талгате нет и не будет. А уехал он в Барени, а потом Барсуковскую партию будет проверять. А што здесь произошло, про то и буду писать. Чо мы тут ищем, и я не знаю, токмо вышли мы все из роздыху, а все толку в определенном понятии нет. Григорий Митрофанович крепко разошелся по всем видимостям с Катериной Андреевной. А как есть у Катерины Андреевны своенравный характер, то она и стала поперек. А потом было заседание у Новоселова. После заседания Григорий Митрофанович уехал. Был тут и Одуванчик, козел неудойный. Набрался земляники, да воздуху, да солнца и уехал. А Григорий Митрофанович все проверял: своим глазом и своими руками.
Огорчило меня твое известие про Федю. Знать, и гошпиталь не помогает ему? Раны, знать, тяжкие? Господи, да что же это будет?! А певун-то он какой был у нас?! Так ровно колокольчик! Уж как я плачу, как плачу!.. И все прошусь на неделю домой, штоб повидаться с крестником. Да вот некому меня заменить. Поварихи путевой нет.
Пантюша мой, как и раньше на приисках, все шандает перекати-полем. Влюбчивый он, и я изнылась из-за него. Но я теперь буду действовать на него твердостью характера. Тут, как он приехал с Разлюлюевки, я ему преподнесла отказ во всем, как во вниманье, так и в обиходе за ним. Пусть знает, белоглазый; и я имею характер!
На этом заканчиваю письмо, писанное Трофимом Кузьмичом под мои слова.
Дарья Муравьева»
На обороте канцелярского листа, исписанного широким почерком с завитушками, как мог писать только один Трофим Кузьмич Рябов, шло продолжение письма Дарьи Ивановны:
«Золовушка моя, Фекла Макаровна!
И еще пишу тебе большую обиду на Григория Митрофановича. Ты ведь знаешь по приискам: в деле я всегда первая. И тут все рабочие мною премного довольны. Да вот Григорий Митрофанович перед отъездом повелел напрочь снять меня с доски почета. А за что? Про что? Не знаю. Так и уехал. Про бурю-то я тебе не писала? (Следует подробное описание бури). Ну, дак вот, погоревала я, как следует быть, а теперь начальник партии, товарищ Новоселов, приметил мою работу и не обошел вниманием: повелел прикрепить мою фамилию на доску почета. Так что я теперь живу по всем определенностям правильно. А еще шлю поклон Юлье Сергеевне. Сварила я тут земляничное варенье – ягодка к ягодке. Как будет попутчик, перешлю в гостинец Юлье Сергеевне и тебе, золовушка Фекла Макаровна.
Дарья Ивановна».
Из письма Фекла Макаровна уяснила себе, что на Талгате дела обстоят худо и что разрыв Григория с Катериной еще углубился в каком-то деловом споре.
Вечерами Фекла Макаровна проводила время в семье Чадаевых. Недавно к Юлии приехали из Алма-Аты мать, Евгения Андреевна, и младший брат, белобрысый резвый шалун Николенька. Часто бывал в доме Муравьевых военврач Сергей Сергеевич Чадаев.
…Между тем здоровье Федора становилось все хуже и хуже.
Как ничем невозможно остановить стремительно падающий с утеса огромный камень, сбивающий на своем пути все преграды, так ничто не могло приостановить быстро развивающуюся болезнь Федора Муравьева: ни усилия врачей и профессоров, ни строжайший режим, который был создан для больного в госпитале, ни любовь Юлии Чадаевой, ни материнская забота величавой Феклы Макаровны.
Утром профессор-хирург долго осматривал Федора в присутствии врачей и ассистентов.
Федор лежал на высоком хирургическом столе. Он не стыдился ни своей наготы, ни худобы тела, и даже то, что среди врачей была молодая женщина, не смущало его. За дни пребывания в госпитале он уже свыкся с бесцеремонными руками врачей, свыкся с той маленькой палатой-одиночкой на четвертом этаже госпиталя, в которой он лежал с первого дня; привык к санитарам и санитаркам, к визитам врача Чадаева. И даже посещения Юлии не волновали его. То, что происходило в нем, в его организме, в душе, было превыше всяких волнений: он умирал. И, сознавая эту неминуемую, медленно наступающую смерть тела, он уже не прислушивался к тому, что скажет врач и что на это ответит другой врач, какое заключение вынесет профессор. Он только видел людей в халатах, умных, желающих ему добра и вместе с тем бессильных вернуть ему здоровье.
Пять дней тому назад его постиг второй страшный удар. В ту ночь он работал над пятой главой своей поэмы «Земля в шинели». Боль в позвоночнике, медленно распространявшаяся по всему телу, заставила его прекратить работу. И он, не находя себе места, вышел в вестибюль к открытому окну. Тут и постиг его удар. Он почувствовал, именно почувствовал, как медленно прошла смерть по левой стороне его тела. Сперва нога отказалась служить ему, потом рука, а затем уже вся левая сторона лица замерла. Веко глаза не закрывалось. Рот скривился и поднялся углом к глазу.
