Шквал рванул паром с такой силой, что пошатнулись люди, захрапели лошади, прижимаясь друг к другу. С чьей-то головы сорвало белый платок, словно кто-то расправил его в воздухе невидимыми руками, унося в реку, как большое письмо. У деда Терентия буря выхватила с воза пустое ведро и с грохотом бросила через перила в воду.
– О, хмара! Дюже крутая! – заметил дед, отвязывая от воза самовар.
Кто-то испуганно крикнул:
– Эй, паромщик! Держи поперек волн! Хлещет в лодки!
– Уто-онем! Мать пресвятая богородица! Утонем! – заголосила баба в красном платке.
Лошади, сбившись в кучу, теснимые огромным напором воздуха, пятились, нажимая упряжью на опалубку.
– Ой, ногу прижало-о! Выслободите ногу, родненькие-э-э!.. – завопил кто-то тонким, звенящим голосом.
Вдруг перила треснули, и крайний тарантас с маленькой саврасой лошаденкой свалился в реку. Инстинктивно почуяв опасность, лошади замерли на месте, прядая ушами.
Ветер свирепел. Волны ходили горами, белея гребнями, захлестывая лодки. Паром, перегружаясь, садился глубже и, не слушаясь управления, плыл на середине бушующей реки.
Григорий наблюдал за суматохой со стороны, от перил. Нахлобучив фуражку, он, не торопясь, закинул поводья на седло иноходца, отпустил у седла подпруги, прошел мимо Катерины и поднялся к рулевой будке Захара. Приложив ладони раструбом, закричал:
– Эй, мужики! Бабы! Лошадей распрягайте. Живея-а! Пошевеливайтесь! Живея-а-а! Трос рубите, трос! Слышите? Рубите топорами! Живея-а-а!
Буря дохнула свирепым напором. Фуражка Григория взлетела над паромом и шлепнулась в волны. Трос, протянутый через семь лодок, стоящих на якорях в реке, натянулся, как звенящая струна, и вдруг лопнул. Паром стремительно понесло вниз по реке. Захар и Григорий, налегая всей силою на рулевое колесо, старались правильно держать паром, но волны сбивали его и заворачивали.
Катерина сняла сапоги, плащ, шарф, прикрепила к седлу и помогла деду Терентию распрячь лошадь. Внучка ревела, вцепившись в штаны деда.
На левом берегу завыла сирена. Качаясь на волнах, от берега отплыл спасательный катер.
– О, лихо!.. А ну, внучка, седай на мене! – сказал дед, подставляя широкие плечи; двухведерный самовар он держал в руках.
– Дедушка, самовар бросьте! Видите, тонем! Бросьте самовар, он вас утопит!
– Ни, Катерина, нехай буде як буде!
– Утонете!
– А мабуть, не втопну?
Паром накренился. Женщины заголосили. Еще секунда – и… люди, лошади, брички – все полетело в кипящие волны.
– Дедушка!.. Держитесь!.. – Катерина успела схватить старика под руку и, погружаясь в воду, оглянулась, за что можно ухватиться: рядом с нею плыла груженая арба.
– Бросьте самовар! – уже в воде крикнула Катерина.
– Ни!.. – ответил Терентий.
Люди барахтались, цеплялись за плавающие повозки, кричали, лошади фыркали, тараща глаза, направляясь к берегу.
За арбу ухватился с другой стороны человек с красной бородой. Арба скрылась в волнах, увлекая за собой Катерину, деда с внучкой и человека с красной бородой…
Катерина, если бы не схватила под руку Терентия Кириллыча, могла бы переплыть реку. Но грузный дед с внучкой и самоваром тянул ее на дно.
Холодная вода толстыми иголками колола тело. У Катерины свело судорогой ноги. «Значит, тонем?! Этот проклятый самовар!.. Где же Григорий?» Мысли вспыхивали и гасли, точно резкие молнии.
…Буря улеглась так же внезапно, как и возникла. Выглянуло яркое солнышко, снова защебетали птицы. Катерина пришла в сознание. Открыла глаза, глубоко вздохнула, чувствуя свист в ушах и боль в груди. Кругом были люди.
– Григорий где? Спасли его? – спросила она.
– Которые с тобой, вытащили, – сказала баба в мокром бордовом сарафане. – Вас трех подняли из воды-то. Так вы клубком и сцепились. Господи, какая буря-то страшнущая пронеслась! Господи! А Григория не видали…
Катерина испуганно оглянулась и увидела босоногого мокрого Григория.
Григорий весело встряхивал мокрой черной головой. Катерина, смущенно улыбаясь, не сводила с него глаз. Никогда Григорий не казался ей таким прекрасным, как в эту минуту.
Дед Терентий пришел в сознание последним из спасенных. Откашливаясь, он с трудом соображал, что с ним случилось и где он лежит. Завидев Катерину, дед внимательно посмотрел на нее и, вздохнув, промолвил:
– О це дивчина! – Потом что-то вспомнил, тревожно поискал глазами вокруг себя, заметил внучку на руках рыжебородого, спросил: – Трохим, а где самовар?
– Здесь, – ответил Трофим.
– А чи целы артельные гроши, га?
– Целы, дидо! И арбы тут! И кадушки, и все!
– О, це добре! – и, покряхтывая, Терентий Кириллович поднялся на ноги, улыбаясь.
Оказалось, что дед Терентий, распродав часть артельного добра в левобережных колхозах, вырученные деньги хранил в самоваре.
Прощаясь с Катериной, Терентий Кириллыч сказал:
– О дивчина! Дай же бог тебе здоровья да парубка доброго! Тилки шоб он був умным! А я, как буду на Вкраине, пришлю тебе груш! Чуешь? Груш! Во каких! – и показал кулачище величиною с чайник.
О новой ссоре Григория с Катериной на Талгате величавая Фекла Макаровна с большим запозданием узнала из письма Дарьи:
«Золовушка моя, Фекла Макаровна!
