…После памятной купели в бурных водах Енисея, когда Катюша, смеясь и плача от пережитого страха, вся мокрая, как бы вцепилась в жизнь, стараясь в последний раз расшевелить Григория, чтобы все было хорошо, как прежде, в недавнее время, – сам Григорий, угрюмый и тяжелый, казалось, утопил в водах батюшки-Енисея все свои добрые чувства к Катюше. Он ее не слушал. Не смотрел на нее; бормотал что-то о паромщике, которому бы не паром водить, а коров доить, о бабах, наделавших столько паники, что и паромщика с ног сбили; бормотал как-то бессвязно и бесстрастно, не вдумываясь в слова, словно брал их не из собственных чувств, а вытаскивал пригоршнями из карманов кожаной тужурки.
– Но ты представляешь, – говорила Катюша, когда они, взяв своих коней, шли берегом от пристани к районному селу, – ты представляешь, Гриша, как вцепился в меня Терентий Харитонов! Я думала, он меня задавит. И тут еще мужик с красной бородой, и та телега, и этот проклятый самовар, представляешь!.. У него в самоваре деньги! Ну и дед! Ты видел, как нас вытащили на катер? Меня, и Терентия, и его внучку, и самовар.
– У него что, деньги были в самоваре?
– Ну да. Он как открыл глаза, так сразу и спросил: чи цел самовар с грошами? Вот еще смеху-то!
– Не смешно, а грустно, – откликнулся Григорий, соображая, когда же он сумеет сесть на пароход или катер, чтобы уехать из Миниюса, а там, через крышу Азии, Саяны, в Туву, где работала крупная комплексная экспедиция геологоуправления. – Что же тут смешного? Если человек так вот цепляется за собственность, когда же мы от нее избавимся? Жизнь для него, выходит, дешевле, чем какие-то гроши, будь они прокляты!
– Но ведь деньги-то артельные?
– Откуда артельные? А! Наторговал! Ну, там наверняка наполовину были его собственные. Знаю я таких дедов.
– Ну, ты теперь начнешь, – обиделась Катюша, недовольная мрачным тоном разговора с Григорием. – Тебе, однако, не очень было бы жаль, если бы вместе с дедом и самоваром утонула и я. А когда-то совсем было не так! Ты так переменился, что я просто не понимаю тебя. Что с тобой происходит, скажи, пожалуйста. Одно время я думала, что ты влюблен в эту Юлию. Потом оказалось, что и Юлии для тебя не существует. Знаю: может быть, раз какой-то всколыхнулось у тебя сердце, но ты тут же осадил себя. А ты умеешь это делать, – грустно усмехнулась Катюша, хотя на глаза ее, дрожа на ресницах, навернулись слезы. – Хотела бы я, чтобы ты хоть раз влюбился в кого-нибудь. Или ты такой холодный человек, что для тебя не существует ни любви, ни ласки, ни чувств, ни солнца, ни вот этой нарядной черемухи, ничего на свете! Чувствуешь, как пахнет черемуха? Кругом столько цветов, столько зелени, а ты идешь и глазами боронишь землю. Если бы ты знал, как мне больно! Если бы ты видел и понимал!
Григорий с удовольствием прыгнул бы сейчас в седло и галопом умчался в бревенчатый Елинск, разбрызгивая копытами лошади застоялую грязь в лужицах по избитой, ухабистой дороге. Что он мог сказать Катюше, чем ее утешить?
Замкнутость Григория, его постоянно и напряженно работающее лицо и сжатые в твердую складку губы пугали не одну Катюшу. Только деловые разговоры, работа, работа и никакой личной жизни! Таким он запомнился Катюше на Талгате, а Юлии в домике на набережной. Не один раз, глядя на Григория со стороны, Юлия с жадностью наблюдала за ним. По существу, он сам, своей большой волей отстранил от себя и Катюшу, и Юлию. Юлии никогда не забыть, когда она, искупавшись в полынье, на мгновение почувствовала близость Григория и ждала, очень ждала, вдруг он скажет ей что-нибудь задушевное, ласковое, согревающее, приблизит ее к себе – они же почти полгода до приезда Федора жили рядом в двух комнатах! Но ничего подобного не случилось. В какую-то критическую минуту близости Григорий моментально менялся. Словно внутри него жил еще один человек, некий контролер суровых правил, который вовремя запечатывал душу Григория.
«Со мною он всегда такой, – думала Катюша, закусывая пухлые губы. – Неужели с Юлией он такой же?»
– Ты где остановишься? – спросила Катюша, когда они вошли в Елинск.
– Нигде. Вот сдам каурого на базу, возьму свой чемодан и вернусь на пристань. Мне же надо спешить к Ярморову. Не понимаю, что медлит Лесовых? Он же со своим отрядом должен был спуститься по Енисею до Большого порога. Время-то уходит!
– Смотри, Дружок твой! – вскрикнула Катюша, останавливаясь. Черный кобель большими прыжками бежал к ним из переулка. – А я что-то не заметила его на пароме. Неужели он переплыл Енисей?
Григорий и сам не в малой мере удивился. Дружка он оставил с Трофимом Рябовым, чтобы тот перепоручил его Пантелею Фомичу, а Дружок вот он: мокрый, радостный, возбужденный, с сияющими собачьими глазами, полными беспредельной любви к хозяину, покинувшему его или случайно забывшему. Но Дружок не из тех собак, что могут совладать со своими чувствами, переметнувшись к другому человеку за какую-то жирную говяжью кость. Дружок верен своему молодому хозяину, от которого он немало слышал добрых слов в дебрях тайги и не раз выручал его при встречах со зверем.
