– Эх ты! Партизан! – пожурил Григорий, хлопая собаку по затылку. – Тебе же лучше было бы с Пантелеем. Со мною хватишь ты лиха! Чего доброго, искупаешься в Большом пороге, дьявол. Простынешь, захвораешь.
Дружок прыгал, визжал, терся о ноги Григория, просто готов был лопнуть на радостях.
Прощаясь с Григорием на Елинской базе изыскательской партии, Катюша поинтересовалась, что все же скажет Григорий относительно Талгата.
– Ты остаешься при своем мнении?
– Мое мнение: поиски не должны быть напрасными, только и всего. Я уже говорил: проспекторская разведка изрядно напетляла на Талгате. Но теперь, кажется, дело пойдет лучше. Ты же напала на верный след. Оборудование вам подбросят, людей у вас хватает, что еще нужно? Продолжайте работы, вот и все.
– Так бы ты и сказал на совещании. Там ты сыграл в молчанку, чтобы не взять на себя ответственность, а сейчас говоришь: продолжайте работы! Интересно! – Катюша зло прищурила свои смородинно-черные глаза, капризно вздернув губку, что предшествовало тому состоянию безудержного негодования и горечи, когда она, теряя власть над собою, могла наговорить столько резких, хлещущих обвинений, что потом, спустя час или два, сама же раскаивалась. Григорий знал эту дикую черту ее капризного характера, а потому и хотел немедленно уйти со двора базы, только бы избежать неприятного объяснения с Катюшей, но последняя и шагу ступить не дала. – Постой, не торопись, – остановила она, проворно загородив дорогу в воротах. – Какой же ты начальник отдела металлов, – иронически кидала Катюша, дергая губкой и все больше краснея пятнами. Эти предательские пятна проступали у ней в минуты гнева как-то странно, кругами, на лбу и щеках и даже на ее полной, короткой шее, – какой же ты начальник, если не поговоришь с народом базы: с экспедитором (вон он у склада, видишь?), с конюхом, механиком и с нашим главбухом. Здесь же база Талгатской партии, которой ты советуешь продолжать, так сказать, по твоему внутреннему убеждению, пустопорожнюю работу до конца геологического сезона! Поговори же с народом! Ты это умеешь делать, – зло искря суженными глазами, продолжала Катюша, и ее полная грудь под темным шерстяным платьем, пятнами просыхающем на солнце, шумно поднималась и падала. В какую-то секунду вот здесь, в воротах базы, Катюша вдруг совершенно ясно представила себе, что Григорий, с которым она так и не сблизилась на Талгате, уходит от нее навсегда. Такого позора покинутой она не могла стерпеть. Нет, она ему все выложит! Пусть он окончательно поймет, что из себя представляет Катюша Нелидова, любовью которой он пренебрег. Конечно, над нею будут смеяться все! Кто не знал, что между ними было за минувших три года! Все видели, все ждали, что она не сегодня завтра станет его женою, и вдруг – Катюша попросту покинутая девка, да еще на двадцать восьмом году жизни!.. – Ты не хмурься, а слушай, что я тебе скажу. Да! Парочку неприятных слов!..
На шумный голос Катюши потихоньку, словно ненароком подошли Тишка Семушкин, коренастый мужичок в брезентовой куртке, с добродушным, блинообразным лицом; показался в отдалении завбазой Семиречный, высокий, как жердь, со впалой грудью и в узких брюках внапуск на рабочие ботинки. Семиречный славился хорошим охотничьим слухом и большой застенчивостью. Потому-то он и не подошел близко, стоя анфас к Катюше и Григорию, но слышал-то он трескучий голос Катюши прекрасно. С улицы смотрели в ограду любопытные жители Елинска: две женщины – одна в сатиновом цветастом платье, простоволосая, другая – в коротенькой кофте, расстегнутой на ее большом вздутом животе; да еще подбежали ребятишки: один огненно-рыжий, с крошечной пуговкой носа и распахнутым ртом, как у желторотого птенца в гнезде в момент кормления, другой, похоже, меньшой брат рыжего: такой же огненноголовый, кривоногий, беспрестанно хлопающий глазами. Григорий, поведя взглядом, как-то сразу увидел всех любопытных и еще более смутился и досадовал на себя, что не отдал коня Катюше за околицей Елинска, где бы она могла всласть выкричаться без свидетелей. «Расперло ее, черт бы ее побрал! Хорошо, что я все-таки на ней не женился», – успел подумать он, когда Катюша выкрикнула ему о косом зайце, что напетлял и ныряет в кусты. С этой минуты он уже не мог спокойно слушать, постепенно воспламеняясь от несправедливых и диких обвинений Катюши. А та продолжала наступать:
– Напетлял и в кусты ныряешь, да? И думаешь, что тебе все сойдет! Нет, не-ет, не выйдет. Времена меняются, Григорий Митрофанович, и мы меняемся вместе с ними. И я уж не та, и ты далеко не тот, чтобы я могла закрывать глаза на твою физиономию. Да!
Раз пять Григорий порывался ответить на нелепые обвинения, и каждый раз закрывал рот на полуслове: разве возможно открыть рот, если кричит Катерина? Да она способна перекричать сто паровозов, не то что какого-то Муравьева! О, черт бы ее побрал, дуру. Заткнуть бы ей рот!
