А Одуванчик злорадствует. Это он и вся его компания возражали на все его доводы. Это они заявили, что деньги на крупную поисковую разведку в Приречье тратить не следует. Это они сократили маршрут Чернявскому. И вот они правы!..
– Значит, нет железа?
– Доподлинно, – радостно подтвердил Одуванчик и, покачивая головой на длинной жилистой шее, сообщил: – Загудели, загудели в управлении! Три дня во всех коридорах, во всех отделах, даже в лаборатории, в библиотеке, в секретариате только и разговоров, что о провале вашего проекта! По его, мол, проекту выбросили на ветер сорок тысяч рублей! И все такое прочее… А знаете, у Чернявского в Мотыгиной имеется симпатия, – вдруг перескочил Одуванчик. – И вообще Тихон Павлович – человек с таинствами. А его союзник, Редькин, – эдакая свинья, косая на оба глаза! И все их дела покрыты мраком таинственной неизвестности.
Одуванчик любил употреблять такие выражения, как «мрак неизвестности», «хитрые дела» и пр. И не потому, что он не доверял или подозревал в чем-либо того же геолога Чернявского и геолога-практика Редькина, нет, высказаться витиевато-двусмысленно о человеке, которого он даже плохо знал, было просто потребностью его души. Даже достопочтенной супруге своей, Анне Ивановне, Одуванчик частенько говорил: «В театре была? Хитрые дела происходят у тебя в душе, Анна Ивановна! И если вникнуть в твою душу, она у тебя доподлинная темнота. Живу я с тобою много лет и все не могу понять, что за таинство?»
– Вздор! И «хитрые дела», и «мрак неизвестности»! Железо в Приречье есть, – уверенно сказал Григорий.
– Н-да, – промычал Одуванчик. – А вот на юге…
Матвей Пантелеймонович улыбнулся и поднял указательный палец на уровне своего носа: он имеет еще одну важную новость.
– Потрясающий успех на юге. – И, помолчав мгновение: – Нелидова пошла в гору. И она тоже, говорят, повздорила с вами на Талгате? Я ведь тогда уехал, не дождавшись вас.
– Ну и что?
У Муравьева огонь в глазах. Он начинает терять драгоценное спокойствие, которое крайне необходимо иметь при разговоре с замысловатым геологом Матвеем Пантелеймоновичем.
– Говорят, вы ей не рекомендовали поиски?
– Ну? Ох, как трудно разговаривать с вами, Матвей Пантелеймонович! Говорят! Говорят! Ну и что же? Пусть говорят. Да, я не рекомендовал!
– Так оно и было, – согласился Одуванчик, не обращая ни малейшего внимания на то, что Григорий Митрофанович утратил драгоценное спокойствие. – А там, именно там, открыли крупное месторождение…
– Что?!
Григорий побледнел и даже покачнулся. А может быть, он не побледнел и не покачнулся? Это только так показалось Матвею Пантелеймоновичу?
Одуванчик на другой день довел до сведения Нелидова, что Григорий Митрофанович именно побледнел и покачнулся, когда выслушал его чрезвычайное сообщение о том, что Катерина Нелидова открыла в отрогах Талгата месторождение.
– А как вы думаете, – спросил Одуванчик, слегка откинув в сторону левую ногу, обутую в желтый штиблет, – не избавит ли вас от ревматизма и малярии талгатский курорт?
– А вы не беспокойтесь о моем здоровье!
– Что вы, Григорий Митрофанович! На юге так прекрасно! В недалеком будущем созреют там великолепные эдакие полосатые арбузы! В обхват! В прошлом году моя Анна Ивановна пять дней лакомилась одним арбузом. А дыни? Это не дыня, а испанский деликатес! М-м! Одно удовольствие, а не дыни! А яблоки елинские? А малина подтаежная из Ермаковска? А груши? А сливы? Подлинная горная Швейцария! А ревматизм у вас, надо думать, вошел в силу после енисейской купели. М-да! И представьте себе, месторождение обнаружено именно там, куда я указывал Новоселову: по реке Разлюлюевке!.. (Одуванчик никогда не заикался о Разлюлюевке). А вам не повезло. Торричеллиева пустота в Приречье. И этот еще странный эпизод на пароме…
И вдруг, что-то вспомнив. Одуванчик спросил:
– Говорят, вы спасли там какого-то допотопного старика с медным самоваром?
Муравьев не успел ответить. Из-за угла переулка вышел долговязый, сутулый, в гимнастерке под широким армейским ремнем геолог-практик Гавриил Редькин, тот самый, которого недавно Матвей Пантелеймонович назвал «свиньей, косой на оба глаза». Завидев его, Матвей Пантелеймонович мгновенно преобразился.
– Га-авриил Елиза-арович! – воскликнул он, сияя полнолунием своего улыбающегося лица навстречу Редькину. – Далеко ли направили свое телодвижение?
– Освежаюсь городским воздухом после глухомани, – пробасил Редькин, косясь на Муравьева.
– Освежаетесь? Приятное удовольствие! А ноченька-то какая сверхсовершенная! Тут тебе и луна, и южное дуновение, а главное…
Дальнейшее не дослушал Муравьев, Щурясь, он, пристально взглянув в бурое, толстое лицо Редькина с черными, как угли, косо посаженными глазами, отвернулся и, молча взяв Юлию под локоть, скрылся в переулке.
– Что он такой надутый? – пробурчал Редькин.
