– Гордый он человек. Восстал один против всех. Не я ли ему говорил: нет и быть не может у нас крупного железорудного месторождения! А что он! Есть – и баста! Железо нужно, говорит, Отечеству. Мы должны найти здесь, в Сибири, железо! – перечислял Одуванчик давние доводы Муравьева. – И даже назвал это несуществующее месторождение «Железной челюстью». Фантазии у него хоть отбавляй. Вот и сел на якорь. Это вы его осадили. (Редькин довольно ухмыльнулся.) Как же он должен был взглянуть на вас? Мое, мол, вам почтение?
– Ну и черт с ним! – отрезал Редькин.
– Напрасно, напрасно, – возразил Одуванчик. – Он с вашими данными не согласится, а выставит свои. А у вас все ли в порядке в Приречье?
Редькин замялся и, задрав голову, внимательно посмотрел в светящиеся квадраты окон третьего этажа желтого дома лесотехнического института, будто там где-то находился ответ на вопрос Матвея Пантелеймоновича.
После беседы с Одуванчиком Редькин только и думал об инженере Муравьеве, которого он побаивался и ненавидел. Муравьев не поощрял его дебоширство и шкурные замашки; заставил его сдать самородок золота, обнаруженный в течении Верхнего Чилибека.
У Гавриила Елизаровича злопамятное сердце. То ли дело работать с Тихоном Павловичем Чернявским! Характер у него веселый, податливый. Душа любвеобильная. Человек он разговорчивый и не строптивый. Одна беда: у Тихона Павловича среднее геологическое образование; у Гавриила Елизаровича – низшее да шестимесячные курсы, прослушанные им шаляй-валяй еще в 1937 году. А Муравьев – инженер. Муравьев имеет труды. Какие там труды?! Так себе, книжонки какие-то. Да если бы Гавриил Елизарович захотел, он в два счета «отломил» бы такую книгу, что все читатели растаяли бы от удовольствия. Он, например, описал бы свою жизнь. Перво-наперво про любовь… Начал бы с Дашки Груниной. Она была очень интересная. Правда, нос у нее был пуговицей и глаза маленькие, поросячьи, но зато у ней был свой дом, корова и свинья. Следующая после Дашки… Имени ее не помнит. И сколько «забавных» приключений у Гавриила Елизаровича!
В сумерках угасающего дня во дворе геологоуправления Редькин встретился со своим начальником и покровителем Чернявским.
– Я ж вам говорю, – начал он, размахивая длинными руками. – Матвей Пантелеймонович уверяет: «Муравьев, грит, не поверит нам и выставит свои доводы». Завалить его надо! Непременно. Самое время: на его голову все шишки валятся. Зарезался он с Талгатом и Приречьем! Самое время. А человек он вредный. Никакого простора душе через него нету. И разве не обидно вам, что он влепил вам выговор за Бейское дело? И Катерина теперь имеет на него зуб. После Талгата у них вся любовь раскололась. Это все надо учитывать, Тихон Павлович, и действовать. Чутье меня не обманывает. У Муравьева друг – сам Сапаров. И все такое. Он вот сказал Одуванчику: «Я, грит, их выведу на чистую воду».
– Так и сказал: «Выведу на чистую воду?» – спросил Чернявский испуганно, повернув свое округлое лицо к Редькину.
– А что же я, врать буду? – убеждал Редькин.
– Старая песня, – сказал Чернявский. – Да это ты, мне кажется, запомнил еще с мартовского совета?
– Да зачем с мартовского? – обиделся Редькин. – Матвей Пантелеймонович врать не будет. А ежели он мысль такую про железную челюсть всадит поглубже в Сапарова, это уж верное дело, в Приречье снарядят новую разведку. А вдруг там найдут железо? Тогда как? Тут выговором не отделаешься. Время сами знаете какое.
– Надоело! – Чернявский отмахнулся и, неуклюже переваливаясь с боку на бок, зашагал по двору.
«Редькин все жужжит о Муравьеве. И что он так беспокоится? Муравьева песня спета. Приреченская и талгатская истории так или иначе примут широкую огласку. А значит, и Муравьев не будет возглавлять отдел металлов».
На просторном дворе геологоуправления штабеля ящиков с инструментами, оборудование для буровых работ, тракторы, автомобили, моторы, бурильные трубы всевозможных диаметров. Чернявский любил этот огромный двор геологоуправления, этот мир бурильных труб, станков, моторов, локомобилей. Отсюда моторы и разное оборудование шли во все концы необъятных просторов Сибири.
Есть люди, внешний облик которых является как бы маскировочной парадной вывеской, удачно скрывающей их ничтожное внутреннее содержание.
Таким человеком был Матвей Пантелеймонович Одуванчик. Неосторожного он мог расположить к себе умильно светящимися глазами, постоянно перебегающими с предмета на предмет; наивного мог ввести в заблуждение своим состраданием, участием, как бы ввинчивающимся в душу ближнего, – но в действительности за всей этой парадной вывеской скрывался человек ехидный, злопамятный, всегда радующийся чужому горю, умеющий греть руки у огонька соседа, если даже сосед на костре сжигает собственное сердце.
