– Как видите, палка о двух концах.
Чернявский, сбычившись, тупо взирал на филенчатую дверь кабинета, не видя ни царапин, ни таблички, ни даже медной, изрядно истертой ручки. Ничего подобного о проделках Гавриила Елизаровича он и не знал. Вот так косой заяц, Гавриил Елизарович! Чего доброго, он спихнет Тихона Павловича в лужу. А он ему доверился как самому себе. Что же он скажет Муравьеву?
– Кто тут сплетню занес о жене фронтовика Иванчуковой? – спросил Чернявский, не подняв глаз.
– Гм! – Одуванчик покачал головой. – Русские люди, смею вас уверить, тем и славятся, что умеют разносить сплетни со скоростью летящего снаряда. Я должен вам сказать, вы чересчур смелый человек, Тихон Павлович. И не в меру доверчивый! А таких нещадно бьют и топчут разные там Муравьевы, Ярморовы и прочие. Разумеется, смелость и риск благородное дело, но если вникнуть вглубь, то бьют только смелых и доверчивых.
В какую-то долю секунды перед осовелым, остановившимся взглядом Тихона Павловича распахнулась хмарь Приреченской девственной тайги; знойный июнь, зализанный рябью енисейских волн, пустынный берег Стрелки. Они вчетвером сошли на этот пустынный берег с дизелехода геологоуправления: он, Чернявский, бравый и толстый, раздутый от сознания собственного достоинства, сутулый и хитрый Редькин, косящий на оба глаза, и еще двое подсобных рабочих – Баринов и Таврогин, покладистые, трудолюбивые мужики. Полуденное солнце, щедро льющее несносное тепло, серебрило рябь всхлипывающих волн. Тихон Павлович разомлел, едва двигался. Суглинистый, красный лоб берега уставился на него, хмуро, предостерегающе насупив черные морщины вымытых корневищ деревьев. «Хана тебе, Тихон Павлович, на моем берегу. Лезь в воду, остынь, одумайся: соваться ли тебе в дебри Приречья иль перепоручить дело Гавриле Редькину: тот за тебя вывезет. А ты глянь на Мотыгино: село рыбачье – тут и стерлядка, и вдовы-рыбачки, и отдых на полную закрутку. Выбирай, друг, что лучше: в котле ли кипеть иль со вдовушкой песню петь…» – словно шептал Тихону Павловичу крутолобый берет, на который он должен был подняться.
