Все это пронеслось в мозгу Григория в какие-то секунды. Он не слышал, что еще ему говорил Чернявский, пропуская его трескучие слова мимо ушей, ему, Григорию, важно было запомнить облик Тихона Павловича вот таким, какой он сейчас стоит перед ним. Странная штука! Вот с этим человеком он ел из одного котелка, накрывался одним одеялом, не один раз вытаскивал его из «бабьих трясин», защищал, давал ему взаймы тридцатки и сотенные, так сказать, без возврата, был твердо уверен, что хорошо знал Тихона Павловича, а на поверку вышло, что он видел только оболочку, совершенно не знал внутреннего содержания, если таковое имел Тихой Павлович.
– Провокатор! – хлестанул Чернявского звенящий голос Муравьева.
Тихон Павлович вздрогнул, будто Муравьев ударил его в лоб.
– Я?!
– Ты! И я тебя выкину за шиворот, мерзавец!
– Меня? Ты? Щенок поганый!
Чернявский двинулся на Муравьева, готовый свалить противника свинцушкой своего увесистого кулака, но в тот момент, когда он медленно, но уверенно надвигался на Муравьева, тяжело волоча ноги по пушистому ковру и все более распаляя себя внутренней злобой, Муравьев, чуть пригнувшись, сжав челюсти, так что на бурых щеках резко проступили желваки, молниеносно отвел руку книзу и, выписав крутую спираль, ударил Чернявского под нижнюю челюсть. Раздался щелк зубов, хруст, и тучное тело Тихона Павловича, не удержавшись на ногах, грузно повалилось на стул, а затем вместе со стулом на пол. Тихон Павлович тут же попытался вскочить на ноги, предварительно вооружившись венским стулом, но Григорий не дал ему встать, удачно пнув подошвой сапога в зад, отчего Тихон Павлович растянулся на полу, ткнувшись головою в дверь. Григорий схватил его за правую руку и, больно вывернув, заломил ее на спину. На шум прибежали Фан-Фаныч в одних кальсонах, босоногий, и Фекла Макаровна в халате нараспашку. Длинные смуглые пальцы Феклы Макаровны, перебирая полы халата, искали пуговки и петли и никак найти не могли. Григорий отчетливо видел босые ступни дяди Фан-Фаныча, бегающие пальцы тетушки, щупающей складчатый загривок Тихона Павловича, и чувство возмущения и оскорбленного человеческого достоинства, подступившее к гортани, готово было прорваться в отчаянном, безрассудном поступке. Он готов был вот здесь, у порога, задушить Чернявского. Навсегда покончить с такой сволочью. А там пусть его судят! Пусть! Но хоть одним мерзавцем, да будет меньше.
– Гришка, ты чо, очумел! – орал Фан-Фаныч, оттягивая Григория за плечи.
– Уйди, дядя! Уйди! Нич-чего особенного! Самое обыкновенное, – тугим, гневным голосом бормотал Григорий, продолжая выкручивать руку Чернявского и коленом упираясь в загривок его шеи, стукать лбом об пол. Оба противника пыхтели, двигались, напрягаясь из последних сил, как два сцепившихся тигра.
– Отстань, Григорий! Слышь? – тащил Фан-Фаныч.
– Гриша, Гриша, да что ты делаешь, боже мой! – взмолилась Фекла Макаровна, все еще не застегнувшая халат.
– Руку, руку! Пусти руку!
– Да опомнись ты, Гриша, – всполошилась Фекла Макаровна, помогая Фан-Фанычу оттягивать Григория от жертвы.
– Э, да вы што, леший, а? – гаркнул Феофан, не в шутку выведенный из себя. Выпустив плечи Григория, он сграбастал племянника за волосы и оттащил к дивану.
Чернявский с трудом поднялся на ноги, словно пьяный. Его лоб, губы были разбиты в кровь. Тоненькая красная струйка из прикушенной губы текла по бритому подбородку на воротничок синей рубахи. Глаза его были налиты кровью, неподвижны и мрачны.
– Ты за это поплатишься, – процедил он сквозь окровавленные зубы, тяжело переводя дыхание.
Чернявский поднял суконную кепку и молча направился к двери.
В сенях, обеспокоенные светом из комнаты, всполошились голуби. Заворковали, задвигались в клетках, мягко и призывно переговариваясь между собою. На какой-то миг Григорий увидел широкую спину Чернявского, высунувшуюся из клетки голову голубки, косматую тьму ограды, и чувство боли и горечи, сдавившее сердце, снова подступившее под ложечку, замутило рассудок. Он как-то сразу почувствовал себя отчаянно одиноким и таким беспомощным! Хотелось сорваться и нырнуть в мокрую тьму, бежать, закрыв глаза, хоть с берега в бурливые воды Енисея!
«Вот оно как бывает в жизни», – ворохнулась тяжелая, жесткая, словно чугунный слиток, и в то же время какая-то безразличная дума.
Он не слышал, о чем бормотал Фан-Фаныч, не слышал вздохов Феклы Макаровны, не сознавал, что сидит на диване в растрепанном виде. Единственное, что занимало и беспокоило его в этот момент, было еще неясное, неоформившееся сознание необходимости борьбы с клеветниками.
Григорий поднялся к столу, потеснив Феклу Макаровну, пригнул черный хобот настольной лампы, размял в пальцах тугую папиросу, прикурил. Рыжее пламя спички озарило его впалые, почерневшие щеки. Его начинало знобить; усилилась знакомая боль в суставах.
