Резко звякнул телефон: Григорий вздрогнул от внезапности звонка, протянул руку к трубке, но тут же опустил ее, ткнув сжатый кулак в стол. И снова звонок, дребезжащий и долго не смолкающий. Кому он еще нужен? Наверное, срочно вызывают в управление. Может быть, он должен сходить туда? Нет, хватит.
– Гриша, подними трубку! – донеслись слова тетушки. И снова звонок. Долгий-долгий, как вечность. Пришлось взять трубку…
– Я слушаю. Да, Муравьев. Что? То есть позвольте!.. Какое тело? Да, да. Извините, товарищ полковник, я ничего не понял. Повторите… Да, да. Что?! В семь двадцать пять? Ясно, ясно. – Сказав это, Григорий выпрямился у стола. Рука у него вздрогнула. Глаза остановились на багровом простенке. Трубка выскользнула из руки, упала и со стоном разбила настольное стекло.
Федор умер…
Никогда в жизни Григорий не был таким, каким его изображали Одуванчик и Чернявский. Мысль о том, что его стараются оклеветать, не давала Григорию покоя. Он еще не знал, в чем собираются обвинять его Одуванчик, Чернявский и Катерина Нелидова, но догадывался, что они соберут все его давнишние ошибки, случайные промахи, чтобы ударить как можно сильнее.
А тут еще привязалась болезнь: он не мог ступить на распухшие от ревматизма ноги. Когда опухоль спала, вдруг нагрянуло еще одно несчастье – умер Федор…
Теперь Григорию было все равно, что о нем говорят в геологоуправлении. Стороной до него дошло, что с Талгата приезжали геологи с Катериной Нелидовой и у Одуванчика, исполняющего обязанности начальника отдела металлов, проходило производственное совещание, на котором присутствовал корреспондент краевой газеты Мережин, собиравший материалы относительно Муравьева.
– Ты бы пошел, узнал, – советовала тетушка Фекла Макаровна, – что за материалы у Мережина. Пантелей вот говорит, что Мережин побывал на Талгате и будто статью на тебя сочинит.
– И черт с ним! Пусть сочиняет.
– Нельзя так, Гриша. За правду надо драться.
– А! – махнул рукой Григорий. – Кто знает, где правда, где кривда?
– Господи, скорее бы Варенька приехала, – вздохнула Фекла Макаровна. – Знать, не жить тебе, Гриша, без Варвары. При ней ты никогда не был таким. Не знала я, что у Катерины Андреевны такой дурной норов, сама себя мучает.
И Фекла Макаровна навсегда предала забвению свою неприязнь к удочеренной Вареньке за ее дружбу с Григорием. В то время Фекла Макаровна и слушать не хотела о женитьбе Григория на Вареньке, она твердо была уверена, что женою Григория могла быть только такая девушка, как Катерина Нелидова. Она и геолог, и из хорошей семьи, и Нелидов впоследствии помог бы своему зятю. Да вот не вышло так, как думалось!..
Григорий тоже ждал Вареньку. И он был виноват перед ней! Разве он не прошел мимо ее любви? Не отверг ее участия и большой дружбы? Он никогда не забудет, как холодно проговорил ей в сентябре прошлого года: «Нам надо кончить эту канитель. И так разговоров не оберешься!..» И она отошла от него. Приниженная и оскорбленная.
Потом он уехал на Саяны и там задержался до ноября. Когда вернулся – Вареньки не было в доме Муравьевых; она уехала на фронт…
Нет, он ее не забыл. Помнил, но не задумывался над своим поступком. Чего уж там! Девушки не обходили его вниманием; он же парень всех мер! В двадцать семь стал кандидатом геологических наук; в двадцать девять – начальником отдела металлов геологоуправления!
А между тем авторитет Григория резко катился вниз. Многим не нравилось, что Григорий прямо говорил о недочетах в работе, решительно требовал, чтобы все целиком отдавались делу, как отдавался он сам, не терпел благодушия, самоуспокоенности. Гроза еще не разразилась, но собиралась. И кто знает, когда ударит гром? В это-то время Григорий невольно вспомнил Вареньку, которая умела подсказать нужное слово, а если надо было – бралась за лопату и рыла землю, как случилось в горах Ахтая.
«Она мне не простит. Никогда!» – мучила совесть.
В этот день, за несколько часов до драки с Чернявским и смерти Федора, от Варвары пришла телеграмма, что она выехала из Саратова. Но в телеграмме не было указано, с каким поездом. Две ночи Григорий провел на вокзале, встречая и провожая поезда с запада на восток, а Варвары Феофановны все не было…
…Он как-то сразу узнал ее в толпе пассажиров – знакомую до боли в сердце и, как всегда, необыкновенно красивую в потоке однообразных и скучных лиц, спешивших в ресторан вокзала, в буфет, к выходу на привокзальную площадь.
Это она, конечно, она!
