– Письмо вот пришло мне от Варвары, – подступила она к главному, и ее пухлые губы задрожали, готовые расплакаться. – Читала мне вечор наша величавая, да я ничего не разобрала. Горе-то какое, а? Вареньке будто руку оторвало. Вот-те и напросилась с фронтом-то! И все из-за величавой. Это ведь она ее выжила. Все пилила, пилила из-за Григория! Три года женит его на геологичке, Катерине Нелидовой, про которую я тебе рассказывала. А он не тянет, не везет. Знать, у Катерины дрожжи не те – не поднимают Григория до женитьбы. Микробы, знать, передохли. Вот и не подошла ихняя свадьба…
И, достав из-за лифчика, стягивающего объемистую грудь, треугольником сложенное письмо Варвары, заговорила плаксивым голосом:
– Как она жить будет без руки-то, а? Хоть бы замужняя, а то одна как перст. Знать, и вправду загубила Феклуша добрую душу!.. И Григорий тоже! Нет того чтобы на защиту стать, так он в молчанку сыграл. Ни туда, ни сюда! Недаром мой Пантюха стыдил его прошлую осень, ажник чуть не подрались.
Юлия уже не раз слушала пространную быль Дарьи Ивановны о взаимоотношениях Григория Митрофановича с Варварой Феофановной – приемной дочерью Феофана Фомича.
По словам Дарьюшки, во всем виноват был Григорий. Лет пять он дружил с Варварой; они были ровесники. До того как кинуться в Енисей, Варенька будто пережила тяжкую годину своей юной жизни. Из Ростова ее, еще несовершеннолетнюю, из детдома, по словам Дарьи, увез в Сибирь один предприимчивый инженер. Довез до города на Енисее и бросил здесь на произвол судьбы. Шестнадцатилетняя девочка от горя потеряла голову… Все это Дарья рассказывала Юлии под строжайшим секретом.
– А Григорий Митрофанович любил ее? – спросила Юлия, на что Дарьюшка ответила, что и любить не любил, и жить без нее не жил.
– Она-то к нему всей душой, а он – как в орлянку поиграл да и хвост на сторону. Что ему? И Катерина к нему с полным интересом, и Варенька под боком – бери не хочу. Известно, разборчивый муравей!
Для Юлии это откровение Дарьюшки прозвучало неприятным предупреждением.
– Почитай-ка письмо-то, – попросила Дарьюшка. – Да не торопись. Не тараторь, как Фекла Макаровна.
Юлия развернула письмо Варвары Феофановны:
«Добрый день, дорогая тетя Даша!
Шлю свой фронтовой привет Пантелею Фомичу и всем нашим. Письмо им напишу отдельно. Пишу из саратовского госпиталя. Не сама пишу, а попросила дежурную сестру, нашу Анечку. Рука у меня в гипсе, правая. Хоть бы левая, а то правая. Такая досада! Хирург хотел отнять руку, да я не дала. Теперь будто все обошлось благополучно, гангрена не угрожает, и рука останется. Как это случилось, тетя Даша, я и сама не помню. Тащила на себе раненого офицера. До санбата оставалось совсем близко, когда разорвалась мина. Офицера убило прямо на моей спине, а мне изуродовало руку. Вот она какая война, тетя Даша. Подготовьте там отца и Феклу Макаровну (Феофана Варенька называла отцом, а Феклу Макаровну по имени-отчеству). Скажи им, что ничего особенного не произошло. Обыкновенное, фронтовое…
А теперь о твоем письме, тетя Даша…
Что у вас там за Юлия появилась, что вы просто голову потеряли? Ну, пусть она красивая, эта беженка из Ленинграда, да мне-то какое дело! Насчет того, что она на меня похожа – верится с трудом. Нету людей одинаковых. Рыжих много, да не все рыжие на одну колодку сшиты…»
– Ай, господи! – ахнула Дарьюшка, беспокойно двигаясь на стуле. – Я же не писала ей, что ты рыжая. Это все Тамара Левская! Я ее тогда просила письмо написать, вот она и сочинила, сухостоина!
Выслушав комментарии Дарьюшки, Юлия стала читать дальше:
«И если Григорий влюбился в эту рыжую художницу, это его личное дело. Я в его любовь не вмешиваюсь. Он помаленьку всех любит. И Юлию, и Катерину, и меня любил… И я довольна, что уехала на фронт. Я слишком много отдала ему своего сердца. Что ж, может, эта Юлия умнее меня, красивее, расчетливее… Исполать им, как говорится! Я в любви своей безрассудна и не приношу счастья.
Насчет моей картины «Факельщицы искания», которую будто бы ругала Юлия… Уж не приврала ли ты тут, милая тетя Даша? Не может этого быть. Я и сама знаю, что стоят мои картины. Но писала «Факельщиц» не за деньги и не для выставки. Я хотела передать в них мечту женщины о счастье, о любви, о вечном факеле надежды, которого никому и никогда не потушить!
Прошу тебя, тетя Даша, обязательно сними мои картины и унеси к себе. Сними и мой портрет. Обязательно убери с глаз ленинградки…»
Юлия никак не ждала такого подвоха от Дарьи Ивановны.
– Что же вы, тетя Даша, а? Разве я когда-нибудь ругала картины Варвары Феофановны? Зачем вы ей так написали?
Мешковатые оползни щек Дарьюшки дрогнули.
– Ах, девонька, да не писала я такого. Я же совсем неграмотная. Все Тамара Левская, сухостоина. Про картины я только и просила прописать, что ты махнула на них рукой. А про рыжую ничего и не говорила.
– Да я никогда не махала рукой на «Факельщиц» Варвары Феофановны, наоборот, говорила, что картина талантливая, умная.
– Да ты не серчай… Что уж теперь-то…
