Юлия проклинает свою беспомощность, и ей становится противно смотреть нз собственную мазню. Она швыряет кисть и, опустившись на стульчик возле подрамника, стиснув голову сухими холодными ладонями, ничего и никого вокруг не замечая, сидит в одном положении до позднего вечера.
«Нет, он от меня не уйдет, этот упрямый сержант, – думает она. – Я его сто раз напишу, а добьюсь, что он будет стрелять, а не лежать колодой».
И, схватив уголь, поспешно, сама себя подгоняя, набрасывает новый эскиз сержанта. Он должен лежать не с правой, а с левой стороны. Тогда виднее будет выражение его лица. И шапку с головы надо у него сбросить, втоптать прямо в черный снег. Пусть волосы на голове сержанта будут рыжими, всклоченными, а со лба, прямо со свисающей пряди волос, должна стекать кровь – капля за каплей из пораненной головы.
Рука Юлии легко летает над толстым листом бумаги.
Из каких-то линий и штрихов начинает вырисовываться согнутая спина человека в шинели; затем, будто прорвав бумагу, высунулся наружу солдатский ботинок с обмоткой. За ботинком – колено, упирающееся в землю. И вдруг – очертание вихрастой головы. Появился вислый ус, которого не было у сержанта на полотне, глубже врезалась складка между бровями.
Но как же быть с другими фигурами картины? С артиллерийским лейтенантом, с тремя фрицами, с фигурами убитых, с гитлеровцами, прилепившимися к телу ползущего танка? Их тоже надо переписывать заново? Так она никогда не закончит картину!
«Я просто неудачница, – растравляет свое горе Юлия. – И все мама! Откуда она взяла, что у меня есть талант художницы?»
Ночью Юлия проснулась от какого-то кошмарного сна. В квадратное окно смотрелась сквозь кисею занавески большая луна. Светлые блики теней лежали во всю комнату, до кровати.
На дворе, наверное, сильный мороз. Слышно, как хлестко разносятся в воздухе звуки.
Ни матери, ни отца, ни старшего брата. Кругом одна! И холодно, холодно. Никто не скажет Юлии: «Тебе не холодно, милая?»
«Все эскизы, эскизы, а настоящей картины нет, – роилась все та же обидчивая дума, гоня сон. – И будет ли у меня настоящая картина?»
И в самом деле, настоящей картины Юлия еще не написала. Ни в Ленинграде, ни здесь, в Сибири. Кто назовет картинами ее «Лейтенанта флота» или «На линии обороны», которую она вчера совсем забраковала? Это же только попытки.
Однако она знала свою склонность к скоропалительным выводам и запальчивым суждениям. И эта мысль несколько успокоила ее.
Юлия вдруг вспомнила, как на прошлой неделе, побывав с художниками в промышленном правобережье города, сказала потом Григорию, что «в правобережье черт ногу сломит от хаоса, там не город, не деревня, а какая-то неразбериха».
Григорий, усмехнувшись, ответил ей:
– Однако какая вы скорая на выводы! Погодите с хаосом. Тут не хаосом, а центром Сибири пахнет. Вот он, Енисей, перед вами. Доживете до весны, и вы сами увидите, что это такое. Это же живая энергия, Юлия Сергеевна! И знаете какая? Десятки Днепрогэсов! На наших берегах вырастут такие промышленные гиганты, каких вам во сне не увидеть. Да!
И, мгновенье помолчав, дополнил:
– Нам нужна энергия! Очень много энергии! Ленин сказал: «Коммунизм – это есть Советская власть плюс электрификация всей страны». Это очень важно – электрификация. А в Сибири у нас кругом энергия, только ее надо уметь обуздать. Без энергии нам не прожить. И я со своими металлами и минералами задохнусь, и вы со своими картинами. «Энергии!» – вот наш лозунг.
Припомнив этот разговор, Юлия невольно призналась: «Мне не хватает энергии Григория Митрофаныча!»
Неожиданный толчок этой мысли окончательно разогнал сон. Первым ее движением было – сейчас же встать, что-то начать делать. Но кругом была давящая тишина.
«Одна. Кругом одна», – снова навернулась обидчивая мысль.
Под нею было все мягкое, теплое, податливое. А она зябла и ворочалась с боку на бок… Зеленовато-хищные глаза кошки посмотрели на нее из тьмы и погасли.
«Я должна быть выносливой и сильной. Я не имею права поддаваться чувству противного уныния».
А сердце будто кто-то сграбастал когтистой лапой и так сжал, что из глаз Юлии брызнули на подушку и в рот солоноватые, теплые слезы. Уткнув лицо в подушку, Юлия старалась, чтобы ее никто не услышал. И как же она испугалась, когда вдруг раздался глуховатый голос Григория:
– Что с вами, Юлия? – И она почувствовала, как на ее плечо легла теплая ладонь. Он был здесь, рядом! Она ничего не могла сообразить в первую минуту – до того растерялась и испугалась.
А рука Григория, теплая и влажная, нервно трепетала на ее плече.
– Зачем вы здесь, Григорий Митрофанович? Зачем? Я не ожидала, что вы… Зачем, а?
– Я слышал, вы плачете…
Отпихнув руку Григория, натянув на голые плечи одеяло, она просила его, чтобы он поскорее ушел; ведь она верила в его порядочность, думала, что он никогда не допустит со своей стороны ничего подобного…
– Пожалуйста, пожалуйста, – твердила она вздрагивающим голосом.
