…Вечером Дарьюшка явилась к Григорию за картинами и за портретом Варвары Феофановны. Григорий потребовал от нее письмо и выпроводил ее, не отдав ей ни картин, ни портрета, и наговорил вдобавок много резких и неприятных слов, ничуть не обеспокоивших, впрочем, Дарью Ивановну.
В черных зрачках Юлии мерно качается медный диск маятника настенных часов. Юлия пристально смотрит на часы, но не видит ни стрелок, ни маятника. Взгляд ее будто отвердел; остекленились синие льдинки глаз, и она видит сейчас перед собою не часы, а ласковые, добрые глаза матери, и мать будто говорит ей:
«Тебе больно, Юлия? Отчего ты такая потерянная, сама на себя непохожая? А помнишь, как еще до войны мы с тобой ходили в Эрмитаж и видели там копию рафаэлевской «Сикстинской мадонны». Ты ее помнишь, Мадонну? Она такая необыкновенная. Мадонна без возраста. А глаза младенца на ее руках – глаза мудреца… И ты плакала тогда и поклялась быть художницей.
А теперь тебе, конечно, страшно обидно и больно, что ты еще не написала своей Мадонны, своих «Факельщиц искания»!
Смотри, Юлия, какая гордая женщина вот эта, с факелом, в пурпурном одеянии. Она вся насыщена красотою и такой большой загадочной любовью!..»
Столько раз вот так Юлия смотрела на «Факельщиц», особенно на красивую женщину в пурпурном одеянии, стараясь проникнуть в тайный замысел художницы!
И в самом деле, сколько ласки и тепла в больших синих глазах у женщины в пурпурном одеянии! Взгляд ее полон бессознательной тревоги, словно она искала ответное чувство в чьих-то других глазах, но не нашла его или усомнилась в нем. А как естественно написано движение тела женщины! Она вся – чувственность, нега и ласка, и еще что-то большое и важное, материнское, что ли.
Ветер откинул пурпурную ткань, обнажив по колено правую ногу. Юлия подумала, что Варвара нарочно придумала порыв сильного ветра, чтобы нарисовать эту обнаженную красивую ногу.
Куда она идет, эта женщина с факелом? От руин из мрака – к неведомой обетованной земле. Символика? Да, но какая! Это скорее романтика. Разве эта красивая женщина с такими пышными золотистыми волосами не говорит: «Пусть вечным будет движение к прекрасному! Пусть вечным будут искания, надежды, радости и печали!..»
С тяжким чувством полного разочарования Юлия вернулась к своей картине, которую она писала сейчас дома.
Картина большая, но еще не завершенная…
Юлия смотрит на фигуру сержанта у противотанковой пушки, и чувство неудовлетворения камнем ложится на сердце.
«Он как деревянный, – думает она о сержанте. – И вся картина без движения и света. И этот ползущий фашистский «тигр» или «фердинанд» с черным крестом, и весь расчет у пушки, и вот этот красноармеец с автоматом – какие-то застывшие, неестественные…»
Юлия кусает губы, бесцельно размазывает кисточкой краски, горькое чувство бессилия как свинцом наливает ее правую руку. Сколько времени вынашивала волнующий образ, а написать не умеет!..
Давно, еще до занятий в академии, Юлии казалось, что все дело в недостатке мастерства, школы, техники. Но вот теперь, когда она и в академии училась, и опыт приобрела, она почувствовала себя еще более бессильной в своих замыслах. Если в детстве и ранней юности она хлопала в ладоши от любого своего рисунка, то теперь вспышки радости чаще всего сменялись часами и неделями горечи, отчаяния и ожесточенной борьбы с неподатливым образом.
Всегда довольны дети, реже – дилетанты. А настоящий художник почти никогда не доволен.
Юлия прекрасно знала, что все большие художники страдают муками творчества, что творческий процесс для всех тяжкая борьба за совершенство, вечное напряжение и вечная неудовлетворенность.
Григорий, наблюдая за упорством Юлии, невольно сравнивал ее с Варварой Феофановной. Так же вот работала Варенька над своими «Факельщицами искания». Картина создавалась на его глазах. Варвара раз пятнадцать переписывала ее заново и наконец отступилась.
– Ты понимаешь, Гриша, убегают от меня «Факельщицы». Ты не скажешь, почему они убегают? – спрашивала Варвара, и ручейки ее темных бровей сбегались вместе. – Пишу, пишу, а ничего не получается.
И Григорий тогда посоветовал:
– Если не получается, брось, и дело с концом.
Как же он неправ был! А ведь она в него верила, делилась с ним всеми своими замыслами. Они же были не только друзьями!..
И вот теперь, когда судьба столкнула Григория с еще одной художницей, он наконец уяснил, что призванием шутить нельзя. И если Юлия спрашивала у него, что ему нравится, а что нет, он обычно отмалчивался, чтобы не помешать творческому процессу.
Тяжело, очень тяжело Юлии!..
Напряженно, до рези в глазах, Юлия глядит на свою сырую картину; изучает сержанта у пушки, ей кажется, что у сержанта – чужой лоб, будто мраморный.
Она пишет заново лоб сержанта. Час, два, три, а сержант так и не ожил. Лежит, как колода в шинели.
