– Диво, прямо диво! – говорила она нараспев. – Каким ты, Федор, интересным стал. И при орденах, и при погонах. Картина, а не человек. – И продолжала, обращаясь к Григорию: – Ведь это я первая встретила его. Гляжу: кто-то подъехал в кошеве к ограде. «Кто бы это?» – подумала. И сразу узнала деверя Павла. И гляжу… Господи! Федька в дохе! Я так, как была, и упала к нему на грудь и давай плакать. А тут и Фекла, и Феофан. Господи, так-то я была рада!.. Ведь пять лет прошло, подумать надо! И как много перемен, что ах!
Дарья смахнула с розовой щеки слезу. Федор набил прямую трубку и закурил.
– Ах, да что я! – Дарья всплеснула руками. – Ведь мы вас ждем! Там, у нас, во флигеле. Идите же, идите! Отпразднуем встречу как следует, по-приискательски. Через неделю-две располземся в разные стороны, как муравьи. Я, Гриша, хочу с Пантелеем поехать на Талгат.
– Ты бы лучше дома слушала радио, – покусывая мундштучок папиросы, посоветовал Григорий. – Что тебе на Талгате? Горные работы тяжкие. Жизнь там неинтересная, холодная, в палатках.
Дарья ополчилась на племянника.
– Ишь как! – она покачала головою. – То-то Чернявский и забросил свою бабу в Мотыгиной. Это все через неинтересную жизнь. А мне не привыкать. Я вот этими своими руками горы песку перемыла. В шурфе с белоглазым встретились и там свадьбу справили. Это все через неинтересную жизнь!
Федор громко расхохотался, порывисто обнял тетушку, едва сводя руки за ее широкими плечами.
Выпроводив братьев к себе во флигель, Дарья, тяжко переваливая свое крупное тело, перешла к Юлии.
– Отродясь не испытывала, как сердце щиплет, – сообщила сияющая Дарья, улыбаясь широким мясистым ртом. – Вот я тебе скажу, как приехал он, так ровно сердце подменил у меня. И любила же я его, когда он был вот эдакий, – Дарья показала рукою ниже своего колена. – И душа у него теплая, певучая… Не то что этот молчун!.. А я за тобой пришла. И не жди, чтобы я уговаривала. Возьму и унесу на руках. У нас там люди свои: Муравьи да Левский со своей супругой и дочерью. И Григорий просил, и Фекла велела.
Против такого довода Юлия не нашлась что возразить. Она долго прибирала волосы, меняла платье и перед уходом еще раз взглянула на себя в зеркало.
– Ну, дева, пересмотришься! – заметила Дарья.
Юлия сердито отошла от зеркала и вплоть до входа во флигель не разжимала недовольную складку меж бровей.
За двумя празднично убранными столами в просторной горнице Пантелея собрались все Муравьевы и давние соседи по дому – семья инженера строительства комбайнового завода Левского. Стены горницы были завешаны портретами, семейными фотографиями, окна – тюлевыми шторами, пол застлан самоткаными половиками, высокая пуховая кровать – белым узорчатым покрывалом. Вкусный запах румяных блинов, жареного мяса, пельменей в соусе щекотал в ноздрях. За первым столом разместились в переднем углу Фекла Макаровна в черном бархатном платье, строгая и величавая; подле нее Пантелей Фомич, и по другую сторону – Павел Фомич с ниспадающими черными усами. Рядом с ним – Феофан с Федором; и в стороне от всех, у окна, сидел Григорий. Левский – высокий, смуглый, костлявый человек, его такая же костлявая жена, а рядом с нею дочь Тамара занимали круглый столик по соседству с Григорием.
Дарья степенно, по-сибирски, познакомила Юлию со всеми гостями, и в том числе с Григорием, точно Юлия свалилась в горницу с неба.
Пока обошли гостей первая и вторая чарки вина, пока гости выпили по бокалу пива, все вели разговор сдержанный, умеренный и не мешали разговаривать друг другу. Затем Дарья подала по третьей, Муравьевы зашевелились, заговорили, задвигали стульями, Феофан вспомнил хитроумному усатому брату Павлу давнюю обиду и тут же прослезился и простил. Дарья два раза высказывала наболевшее ревнивое чувство белоглазому супругу. Левские за круглым столом вели уединенную беседу, все более и более оживляясь. Трезвый Федор молча и сосредоточенно жевал пельмени. Григорий насмешливыми глазами смотрел на всех, находя Феофана неловким, Тамару Левскую с ее красным носом – некрасивой и чересчур чопорной, Феклу Макаровну – очень уж строгой.
Юлию он выделял из всех. Он ловил на себе ее взгляды, отчего у него на душе было весело и светло, как будто она одна и составляла цель этого вечера. Ему нравились ее думающие глаза и то, как независимо и просто она держала себя. И он не мог представить себе Юлию пьяной, падающей и безудержно хохочущей, как это было в новогоднюю ночь с Катериной, когда та упала ему на шею, говоря: «Я пьяная! Я категорически пьяная! Па-анимаешь?» – и хохотала, вздрагивая всем своим сильным и красивым телом.
– А ты что же, Гриша, вроде как на поминках? – насела на Григория Дарья. – Все посматриваешь да головой водишь. Не бойся, твой предмет не сглазят! Нехорошо. Он тебе брат старший, встречай как следует. – И, топнув ногою, пропела:
