– Мой старший брат, Федор Митрофанович, – ответил Григорий. – Тот самый подводник, о котором я рассказывал вам еще осенью. Человек он был когда-то с буранами, да еще и со стихами. И во флоте побывал, и военным корреспондентом, да где он только не побывал!.. Пять лет не виделись мы с ним. Давненько, давненько!..
Федор встретил Григория у дверей, порывисто схватил в свои объятия и, говоря: «Гришка, дьявол, Гришка, да что же так долго?!» – горячо поцеловал брата в губы, в щеку и по старшинству, как бывало в детстве, в лоб.
Юлия прошла в свою комнату.
– А я тебя тут жду. Жду, жду, и все нет и нет! Где же вы так долго задержались? – спрашивал Федор, рассматривая Григория. – Отвык, отвык от меня, золотцо! Возмужал, деловой человек!.. Удачно ты начал свою жизнь. Тут мне порассказывали о твоих планах и замыслах… Смелый ты человек, как я вижу. А я все пишу стихи. И постоянно недоволен собой. Какой же ты костлявый, инженер Григорий, а?
Мягкая улыбка, какая возникает от глубокого душевного волнения, долго держалась в увлажнившихся глазах Григория. За пять лет так много произошло перемен в Федоре, что медлительный Григорий сразу не мог привыкнуть к тому, что это его брат, тот самый, который постоянно ссорился с ним и не любил его за практичные, здравые взгляды на жизнь.
«Он не таким был тогда, – подумал Григорий, присматриваясь к старшему брату, – что-то есть в нем новое. Но и тогда он был какой-то порывистый. Тогда он все пел. Поет ли он теперь?»
Григорий вспомнил юность Федора.
Федор пел всегда. Утром, вечером, днем, ночью. Пел под дождем, в снегопад и даже в ненастные дни сырой осени. Редко видели его хмурым или недовольным собой. Свое, лежащее где-то впереди, он, казалось, видел только в песне. Так он с песней и вырос и так с песней пошел своей дорогой в жизнь.
Тяжело ступая на левую ногу, прихрамывая, Федор порывисто ходил по комнате, курил трубку и рассказывал о боях в Балтийском море, где он плавал на подводной лодке, и о том, как он после госпиталя был списан по чистой и затем ушел на фронт военным корреспондентом, и о боях с гитлеровцами на подступах к Кавказу, откуда он попал в госпиталь в Хакасии с тяжелым осколочным ранением в позвоночник, и как он потом ехал с дядей Павлом из Степногорска по Енисею… Говорил он торопливо, энергично жестикулируя. На полурасстегнутом кителе, на левой стороне груди были привинчены два ордена Красного Знамени, тускло светился орден Нахимова. Левая рука у него была менее подвижна, чем правая. Григорий только сейчас заметил, что пальцы на этой руке ссохшиеся, точно восковые. Эту руку Федор то и дело прятал в карман брюк. Над левой бровью темнел глубокий шрам.
– Повоевал я, золотцо. Хорошо повоевал. Бил я их на море, бил на суше. И хочу еще бить, до тех пор, пока не придут в чувство! Да что поделаешь! Непригоден, говорят. Непригоден! – раздраженно сказал Федор и вдруг, метнув взгляд на портрет черноволосой Катерины, спросил:
– Ну а как она, хороша?
Григорий нахмурился и вместо ответа что-то глухо пробормотал.
– Что ты бурчишь?
– Ничего, так.
– Какой же ты многодум! – Федор покачал головой. – Да ты живи проще. Любишь ее? Женись – и вся недолга! Только прежде осмотрись со всех сторон: вперед, назад, влево, вправо.
– А где у тебя Валентина? – спросил Григорий.
– Валентина? – Федор круто повернулся на стоптанных каблуках, угрюмо проговорил: – Погибла в Подмосковье. Дочь умерла. Из этой войны я вынес ненависть. Всепожирающую ненависть! Я ненавижу кровавых дельцов Германии вкупе с Гитлером. Я ненавижу дельцов Америки, Британии, Италии! Чьи доллары, чьи фунты стерлингов вызвали к жизни «третью империю»? Мне попадались в руки такие документы!.. Когда-нибудь они увидят свет.
Федор сбросил китель и попросил Григория определить ему местечко для сна.
Но он долго не мог уснуть. Ворочался на диване, два раза закуривал и все к чему-то присматривался в темноте. Григорий спал на придвинутых стульях.
– Спишь, золотцо? – Федор толкнул его в бок.
– Ну? – промычал Григорий.
– Не кажется ли тебе, что у нас в комнате кто-то ходит. Или это мне мерещится?
– Ты что это? – Григорий поднял голову, осмотрелся и прислушался. – Никаких шагов я не слышу.
– Голова болит у меня, – пожаловался Федор. – Ранение не дает мне покоя ни днем, ни ночью. Глотаю пилюли без конца, а дело все хуже и хуже. Кажется, я отвоевался! – говоря это, Федор сжимал голову руками.
– Что же делать? Или вызвать врача?
– Не надо! – отмахнулся Федор. – Зажги свет. Там у меня в кармане мундира коробочка с порошками. Дай ее и стакан воды…
Григорий подал коробочку и воду. Федор принял порошок и запил водой, потом достал тетрадь и карандаш.
– Такая гадость, – проворчал он, все еще морщась от неприятного лекарства. – А ведь ничуть не помогает. Ты спи, золотцо, а я еще посижу. Что-то вот поют, поют в душе колокольчики. Надо их записать.
– Какие колокольчики? – удивился Григорий.
– Стихи, золотцо. я никогда без них не живу. Вот ехал Енисеем из Ахана, а колокольчики под дугою так нежно пели, что и теперь еще звенят в голове…
