Илья Никанорович Перемыслин начал писать давно. В царские времена он делал рисунки для объявлений в газете, иногда сочинял карикатуры, которые особенно любил. Но однажды, написав особенно злую сатиру на енисейского губернатора и пустив ее по рукам, он угодил в тюрьму «за публичное оскорбление личности». После кратковременного, двухнедельного заключения он оставил свои карикатуры, начал писать картины, изображая людей и животных до того нелепыми, что порой и самому тошно становилось. В городе на него не обращали внимания – привыкли, но он нет-нет и являлся в студию к художникам со своими полотнами. Сейчас он показывал «Лиловую женщину», кто знает, что подразумевая под этой странной картиной!..
– Увольте, увольте, почтенные, – бурчал Перемыслин, стукая палкой. – Я не пишу современную натуру. Да-с! Не пишу. Натура не утешает и не радует душу человеческую. Да-с! Душа человеческая грубеет от натуры. Все суета, суета, суета! Еще покойный Василий Иванович, с коим я имел честь не раз беседовать вот в этом самом доме – его собственном доме! – говорил: не пишите натуры! Натура – душа, а Еремей – колпак. Хе-хе.
– Василий Иванович?! Да разве он такими тонами писал «Боярыню Морозову»? И где вы видели лиловое тело у женщины? – кипятился Воинов.
Перемыслин заговорил о каких-то умозрительных видениях, и настолько непонятно и запутанно, что даже Ясенецкий от удивления открыл рот.
Григорий, не вникая в спор художников, смотрел на полотно Чадаевой «Лейтенант флота». Григорий долго смотрел на голову лейтенанта. Она была откинута на руку женщины в шинели. Русые волосы падали на высокий выпуклый лоб. Рукою он опирался на какую-то толстую книгу. Вся картина была освещена заревом пожара. Спиною к зареву на коленях стояла женщина в шинели. Она бинтовала грудь лейтенанта. Перевернутая фуражка лежала у ног женщины. Со спины эта женщина похожа была на Юлию. Особенно ее рука, в которой она держала развернутый широкий бинт. Вдали виднелись смутные контуры Дворцового моста, противоположный берег Невы, пятна домов на Васильевском острове…
– Тайный смысл! Философия!.. Да где вы тут видите-то, чего не вижу я? – спросил Воинов у Ясенецкого и Перемыслина.
Григорий невольно посмотрел на картину Перемыслина. На полотне Перемыслина была изображена пожилая женщина на фоне оранжевых лучей неизвестного источника света. Вся она была написана густыми лиловыми мазками. Ярко-желтые ореховые волосы падали на плечи женщины, как солома.
– Да где вы видели что-нибудь подобное в жизни? – спросил Воинов, указывая на картину.
– Как где? – удивился Бронислав Леопольдович. – Зачем видеть? Образы философской мысли, Кузьма Иванович, недоступны нашему глазу. А социалистический реализм, как я думаю, не отрицает философию. Мы тут должны решить вопрос не о том, что видим, а о том, что говорит нам в своей картине Илья Никанорович.
– Бред, бред! И философия ваша с Ильей Никаноровичем, и мысли ваши. Бред! – воскликнул Воинов. – Я категорически против такого бреда в искусстве. Вот такое искусство нам нужно, – широким жестом руки Воинов указал на массивный бюст героя Гражданской войны в Сибири Петра Щетинкина.
– Это живой партизан, – продолжал Воинов. – Обратите внимание, как он гордо и твердо держит голову, как напряглись мускулы его лица м шеи… Какой у него взгляд! Это произведение волнует нас. Почему? Да потому, что оно отвечает на наши здоровые духовные запросы. Оно дает нам понятие о героических днях нашего прошлого. От него веет легендами!..
– Нет, позвольте, позвольте, – возразил Бронислав Леопольдович и, не обратив внимания на то, что Перемыслин, постукивая суковатой палкой, вышел из студии, пустился в длиннейшее рассуждение о форме и содержании художественных произведений.
Они шли по узкому переулку к Енисею. А ночь… Ночь стояла темная да снежная! Над городом дымчато-белесое, беззвездное небо. Облако, которое совсем недавно было небольшим, теперь расплылось, как туман, от горизонта до горизонта. С междугорья дул слабый ветерок. Теплый, ласковый, навевающий грезы.
О чем поет ветерок?
Он поет о солнечных просторах Крыма и о снах величавых кипарисов, он поет о душных ночах южных морей, и о песнях рыбаков, и о любви рыбачек!.. Он поет о великих просторах отчизны. О Родина, Родина, как же ты велика! Твои поля, горы, степи и моря!.. Как широко ты развернулась, и не обнять тебя, и не охватить!..
А ночь темная! А ночь снежная!..
Ветерок нашептывает и нашептывает свою колдовскую песню о весеннем пробуждении природы даже в этих холодных просторах земли, где еще лежат глубокие снега, торосистые льды на реках, где еще спят в берлогах тощие медведи… И этот большой каменный город прислушивается к долгожданному напеву влажного ветерка… Дружную весну пророчат старики в колхозах, о весне говорят резвые дети, о весне воркуют сонные птицы в своих гнездах…
В доме Муравьевых из комнаты Григория струился в темную улицу яркий приветливый свет. Григорий быстро подошел к завалинке, взглянул в окно, изумился:
– Вот уж не ожидал!..
– А кто там? – спросила Юлия.
