И, взглянув на Юлию, громко захохотала.
– Диво, прямо диво!.. Два-то лебедя да сизокрылые, лебедь да с лебедушечкой, залетели к нам во компанию и тверезые, и угрюмые. Отчего бы это? – спросила Дарья, поводя глазами. – Али худо угощенье? Аль вам вечер не приглянулся? И блинчики у вас остыли, и винцо пригорюнилось. Как это можно так, Юлья? Горе горевать – и жизни не видать!
И, покачивая широкими бедрами, плавно подошла к Юлии, обняла ее, что-то прошептала на ухо, поднесла рюмку вишневой настойки, хитро метнув глазами на Григория, выпила с Юлией за здоровье всех и громко захохотала.
И тут же, забыв про Юлию, скрипя ботинками, шумя раздувающимся сарафаном, Дарья кругом прошлась по комнате, картинно поставив руки в бока, запела:
И долго еще кума уговаривала кума, обещая собачку на цепочку привязать и злую свекровь на печку посадить… А кум все чванился да куражился, выискивая причину за причиной. Так Дарья и не довела песню до развязки. Снова разнесла по чарке вина, разлила пиво и стала потчевать гостей, всех и каждого, настойчиво и с прибаутками.
Муравьевы пили за здоровье майора Федора, инженера Григория, за здоровье Феофана с величавой Феклой Макаровной, за здоровье Пантелея с Дарьей, за здоровье всех Левских и более всего пили за здоровье русского народа и отдельно за сибиряков.
Федор не спускал глаз с Юлии, прислушивался к каждому ее слову, следил за каждым ее движением. «Какой он развязный, – думала она. – Моряк! И что он на меня так смотрит? Просто неудобно… И где я слышала это «золотцо»? – припоминала она, находя в движениях Федора что-то знакомое, но забытое.
И, точно отвечая на ее неприязненную мысль, Федор встал, отодвинул пяткой стул и, прихрамывая на больную ногу, подошел к пьяно бормочущему Пантелею, потеснил его и вклинился между ним и Юлией. В его больших светящихся глазах плескался смех.
– А скажите, золотцо, большие синие глаза могут ночью казаться черными?
– Могут, – сухо ответила Юлия, отодвигаясь, недовольная бесцеремонностью Федора.
– Ну, это вопрос не по существу. Я хочу… Я – не пью. Но я хочу чокнуться с вами за одну девушку… За девушку с Невы!
– За девушку с Невы? – удивилась Юлия, смотря на Федора широким дрогнувшим взглядом. – А кто она? Ведь я ее не знаю?
– И я ее не знаю.
– И вы ее не знаете?
– Ущербленная память, золотцо, все перезабыл из-за великого в моей душе смятения, – пояснил Федор. – Я ее знаю и не знаю. Это не игра слов, золотцо. Я ее видел. А кто она? Бог весть! Что-то вдруг вспомнил ее сейчас. Вспомнил ее глаза черные-черные… И такие же черные растрепанные волосы, засыпанные снегом. Вот и выпьем за ее здоровье… За здоровье безвестной девушки с Невы!.. Я, кажется, даже поцеловал ее. И умер. Там, на Невском, у Дворцового моста.
– Кто? Вы?!
– Да, золотцо. Я, я! Именно я. Поцеловал и умер. Что поделаешь, война!.. Фронтовик, золотцо, испытал эту мгновенную смерть. Вот только что смеялся, мыслил, воевал и вдруг – просвистело, обожгло огнем. Ударило. И ты упал. Лежишь в луже собственной крови и чувствуешь, именно чувствуешь, золотцо, как ты отходишь от мира сего… В такое мгновение хочется обнять весь мир, упасть перед ним и крикнуть: «Не хочу умирать! Не хочу!..» – а смерть… смерть уже сковывает сознание. Леденит руки, ноги. И вдруг в эту страшную минуту приходит она, не смерть, золотцо, а девушка! Кто ее послал? Никто. Зачем пришла? Вырвать тебя у смерти. И вот она бинтует тебе грудь… Говорит что-то обещающее и неожиданное и смотрит на тебя такими глазами, которые забыть нельзя… Так выпейте же за эту девушку с Невы. За ту, черноглазую!
