– Вы? Мне? Вот уж неправда! Если бы я знала, что вы завтра едете, я бы не купила билеты в театр. И не бродила бы целый час по Енисею. Видите, я вся в снегу? И чуть не утонула. Где? А там, на реке. Провалилась в сугроб, а под сугробом вода… Как это называют: вода проела лед?
Григорий только сейчас заметил, что чесанки Юлии не в снегу, а обледенели. И руки у нее красные, как у гусыни лапы. Это она хваталась за кромку льда, выкарабкиваясь из полыньи. Низ шинели тоже мокрый, и даже шаль мокрая. А еще стоит и улыбается! Вот уж вздорная девчонка!..
– Как это называется?!. Как это называется?!.. – проворчал Григорий. – Это называется соваться в воду, не зная броду. Долой чесанки, сию же минуту!.. Садитесь вот сюда, на стул!
Он усадил Юлию на стул, повернул ее вместе со стулом ближе к печке и сбросил с ее ног чесанки. Они упали на пол, как деревянные. Чулки на ногах были мокрые. Григорий заставил ее снять чулки, а сам вышел в другую комнату. Вскоре он вернулся и подал ей в граненом стакане водку.
– Да что вы, ей-богу! Нет, нет. Я же… Да я оглохну от такой дозы! – и отстранила рукой стакан.
– Не оглохнете, а здоровее будете, – уверил Григорий. – И как вас занесло в полынью? Удивляюсь! Где вы там бродили? Пейте же смелее! Смелее!.. И до дна.
Юлия приняла стакан и, запрокинув голову, сморщилась от резкого запаха водки. Ее растрепанные волосы вспыхнули, как пламя. Капли слез на ресницах блестели, как искорки.
– Пейте же, пейте! – подбодрил Григорий.
– И выпью! Вот возьму и выпью, – упрямо ответила она и залпом, большими глотками выпила водку, потом мучительно закашлялась.
Григорий подал ей кусок черного присоленного хлеба.
– Так-то будет лучше, – сказал он.
Юлия, тая усмешку в уголках губ, спросила:
– Вы всех так спасаете?
– Тонущих спасают, – усмехнулся Григорий. – И потом, что-то мне не верится, чтобы под снегом была полынья. Никогда не встречал! – и покачал головою.
– А ее и не было, – с невинным задором ответила Юлия. – Я ведь сама забрела в полынью. И никакого снега не было! Шла, слышу, где-то журчит вода. Я остановилась и долго слушала. А вода поблескивает этакой странной серебряной рябью. Такую можно написать только акварелью. И даже луна плавала в ряби. И луна, как живая, покачивалась. Я хотела подойти поближе, как вдруг лед треснул и обломился под ногами, как сахар. Так у меня сердце и сжалось!.. Но я успела схватиться за кромку льда и выпрыгнула. А страшно!.. Страшно было!
После ужина Юлия слушала рассказ Григория о том, как он когда-то давно плыл по Ангаре на льдине. У печки было жарко. Юлия пересела на диван.
– И в самом деле, страшно тонуть, – призналась она.
– Страшно, – согласился Григорий. – Но я тогда не думал, что тону, я верил, что выплыву. Льдину все время прижимало к берегу. И она, сдавливаемая другими льдинами, трещала, но не лопнула.
И вдруг широко улыбнулся, прошел к столу, достал из ящика маленькую синюю коробочку и медленными неловкими движениями пальцев открыл ее. Юлия смотрела на него с недоумением.
В пальцах Григория – красивый голубоватый камень.
– Что это? – спросила Юлия. – Тогда у вас не было этого камня. Какой нежный тон!..
– Это бирюза, – ответил Григорий, пряча радостный блеск глаз. – Хороший ведь камень, правда? Я хочу его подарить вам. И вы всегда будете помнить эту ночь накануне моего отъезда…
– И этот камень тоже имеет предания? – тихо спросила Юлия.
– И этот камень тоже имеет предания, – в раздумье повторил Григорий. – В Средние века бирюза ценилась очень высоко, и редкому камню приписывались свойства более чудесные, чем бирюзе. Еще в Древнем Египте на бирюзе вырезали амулеты. Египтяне считали, что тот, кто носит бирюзу, счастлив в любви и находит радость в жизни. И что человек этот не может быть убит, потому что никогда не находили бирюзы на убитом. Да, много, очень много легенд вокруг этого камня! Видите, какой у него мягкий свет? Кажется, так и проникает в сердце… – И чему-то улыбаясь, сжал руку Юлии. – Бирюза – это камень любви.
– Это камень любви? – переспросила Юлия.
– Камень любви, – ответил он.
– Почему?.. Зачем же вы дарите его мне? – спросила она. – Нет, не надо.
Григорий насупился и закурил папиросу. Он стоял, прислонившись к изразцовой печи, и смотрел себе под ноги на ковер.
За ставнями шумел ветер.
– Что вы так переменились? – удивилась Юлия.
– Думаю вот, – сумрачно проговорил Григорий. – Что-то я не понимаю Федора. За все это время он побывал у нас два раза, и то как-то мельком, мимоходом. Придет, помолчит и уйдет. Таким я его впервые вижу, – и посмотрел в лицо Юлии вопросительным взглядом. – Вы его встречали?
Юлия смутилась, опустив голову, отошла от стола и присела на подлокотник дивана.
– Я его встречала, – ответила она и вдруг спросила: – Вы помните, спрашивали у меня про рисунок неизвестного лейтенанта?
– Помню. А что?
– Этот лейтенант – Федор Митрофанович.
– Федор?! Вы знали Федора? Там еще, в Ленинграде?
– Нет, нет. Я ничего не знала.
