Теперь она видела его. Он показался ей необыкновенно высоким и плечистым. Энергично жестикулируя, он бросал зажигающие слова:
– На запад, на запад, к Берлину, под знаменем Ленина на запад, к Берлину! Вот наш лозунг дня! И я хочу, чтобы вы, товарищи, поняли мою ненависть к врагу! Я все еще вижу их в мундирах со свастикой, с давящей походкой кованых сапог!.. Я все еще вижу их и не могу молчать!
К Юлии подошел словоохотливый Кузьма Воинов.
– А, и вы тут! – сказал он, взяв Юлию за руку повыше локтя. – Пойдемте, там у меня в партере есть местечко.
– Я буду здесь, – ответила Юлия, продолжая слушать и следить за движениями Федора.
– Вот это оратор! – похвалил Воинов. – Что-то в нем есть от моря. Я родился в Севастополе, и вот иногда во время шторма… – Воинов не договорил. Грянули аплодисменты, напоминавшие гул леса во время бури. Юлия тоже захлопала в ладоши. Федор стоял посреди сцены у занавеса, строгий, подтянутый. Теперь она хорошо видела его. Видела, как у него растрепались и нависли на выпуклый лоб волосы и как он отставил левую, больную ногу и закинул за спину руку. Видела его опущенные глаза и только сейчас сказала себе: «Это он, тот неизвестный лейтенант флота!» Еще гудел под сводами театра мощный голос Федора, как зал, подобно взрыву, потрясали аплодисменты и возгласы:
– Смерть фашизму!
– Смерть кровавым оккупантам!
– Все для фронта! Все для победы!
– Ура-а!..
Это было проявление того могучего народного духа, который горел в сердце каждого советского человека, ежечасно, ежеминутно объединяя всех людей в общем всенародном усилии отстоять жизнь Отечества, победить врага. Это был мощный порыв, отображающий непреклонность и силу народа, его моральные качества, которые не поддаются исчислениям военных специалистов, но, в сущности, являются основной движущей силой и предрешают исход любой войны!
Подобно тому как жители древней Помпеи не ожидали гибели от извержения Везувия, так и зачинатели тотальной, то есть всеистребительной войны – гитлеровские главари – не ожидали и не предвидели того извержения советского общенародного гнева, подавить который одним военным усилием оказалось для них невозможным.
Митинг был закрыт, и люди стали медленно расходиться.
Юлия стояла у колонны. Навстречу ей пробирался в толпе Федор, отвечая мимоходом на вопросы окружающих.
– А, вы! – воскликнул Федор, порывисто схватив ее маленькую руку. – Славно, славно, что вы здесь! Ждал вас. Давно хотел видеть. Ну, как наши Муравьевы? Живут, живут! Что тетушка? Все ворчит? Ну, как и обыкновенно, по привычке. Ну, а кто еще лихом поминает меня? – И, вдавливая большим пальцем табак в трубку, выразительно посмотрел в глаза Юлии.
Северное сияние потухло. Не видно было уже широких сияющих лучей, а только кое-где трепетно вспыхивало небо да тускло светились голубоватые столбы, подпиравшие звездный купол.
И это отсвечивающее неровным светом небо, и бодрящий, румянящий щеки морозец, и шумный подъезд театра, и эта широкая многолюдная улица – все казалось Юлии значительным и волнующим.
– Хорошая ночь! Я люблю такие ночи, и мне кажется, что город чем-то напоминает Ленинград, – восторженно говорила она. – А сияние?! Вот если бы вы посмотрели сияние!.. Я так и думала, небо вот-вот вспыхнет и загорится… Весь город был облит каким-то странным серебряным светом. Вот видите эти столбы? Они тухнут. Но вы присмотритесь, какие они голубые!.. Не правда ли, странно?
Федор дымил трубкой и шел молча, чему-то улыбаясь.
– А что же вы? Все думаете и думаете! О чем?
– Вот думаю: хорошо ли я живу? – мягко ответил Федор. – На той ли тропе моя нога и куда та тропа приведет? Все хочу знать и предвидеть. Вслепую жить не люблю! Вот выразить бы в стихах, что выношено сердцем, тогда бы… тогда бы я был доволен. Иногда бьется такая важная мысль! Кипит, бурлит, а слов нет, – и после минутного молчания добавил: – Не умею я жить без стихов. У меня была юность, мечты и желания, как у всех. Я много плавал в море… Любил и люблю море. И я никогда не думал… Никогда не думал, что в днях будущих окажусь инвалидом. Война… Легко сказать – война. А это что? Пожарища, трупы, вдовы, сироты, несчастья и страдания! Вот что это значит. А что тому причиной? Кто виноват? И вот эти причины я вижу. Именно – вижу и не могу молчать!.. И вот я выступаю на митингах, собраниях, везде я говорю о причинах войны и войн! – И, мгновенье помолчав, мечтательно проговорил: – Вот если бы поняли все люди всех стран, умные люди! Коммунизм… Поняли бы сердцем, душою, умом и чувствами! Да ведь это святыня! Общество без рабов и угнетателей. Без нищеты и мрачных страданий. Без униженных и оскорбленных. И как не понять этого? Надо быть не человеком, чтобы не понять. Ради этого стоит жить!
Тень легла на его молодое лицо, губы сжались в упрямую складку. Юлия хотела было сказать что-то успокаивающее, чтобы не звучала в его голосе такая тревога, но вместо этого невзначай обронила:
– Вам много пришлось испытать на войне, Федор Митрофанович.
