– Не будем сейчас об этом, золотцо… не будем… Совершенно не важно, кто и что когда испытал и пережил, – проговорил он, хмуря свой высокий лоб и потирая двумя пальцами левый висок. – Совершенно не важно! Вы и так все знаете. И даже больше, чем я. Я не все помню… Мне почему-то сейчас кажется, что я видел черные, черные волосы и такие же черные большие глаза… Еще помню руки… Нежные девичьи руки. Да еще Дворцовый мост… А эта девушка… Эта девушка, которая спасла мне жизнь, – вы! И я знаю: за такие поступки мало благодарить… Не будем говорить об этом, золотцо! Не будем!
Федор смотрел на нее пристальным взглядом. Целый рой самых странных и смутных представлений копошился в его сознании в эту минуту. Это – она! Она! Она… Он думал о ней в московском госпитале. Он любил мечтать о ней на фронте, в предгорьях Кавказа. Сколько раз он ловил себя на такой мысли: что было бы, если бы он вдруг встретился с той, которая спасла ему жизнь? Как она была бы удивлена? Что бы он ей сказал?
Он помнит, как однажды профессор в госпитале Степногорска накануне тяжелой операции сказал ему: «Думайте о чем-нибудь приятном, и вам будет легче». И он думал. Думал о ней под ножом хирурга. И ему было легче… Она даже улыбалась ему своими черными глазами, мягкими, как южная ночь.
– Если бы я мог… Нет, я другое хочу сказать. Я хочу, чтобы вы поняли меня, – попросил Федор, сжимая маленькую ручку Юлии. – Обещайте мне, что вы оставите в своей памяти хороший уголок для меня.
– Обещаю. Я никогда не думала о вас плохо.
– А вы думали обо мне?
– Думала.
– После вечера во флигеле?
– Нет. После той ночи… Я не помню как… Трудные были дни… Тогда я вас зарисовала по памяти. И всегда гордилась вами.
– Мною?!
– Да. Ранение было такое тяжелое… Вы теряли сознание, но не стонали.
– Я не умею стонать, – тихо прозвучал голос Федора.
Под мягким, матово-белым светом люстр у подъезда гостиницы они расстались.
Юлия шла по улице и видела, как Федор еще долго стоял у дверей, думая о чем-то своем, сокровенном…
Григорий готовился к отъезду в бассейн Приречья. Он был в приподнятом настроении охотника, когда человек весь погружен в мысли о том, как он проведет время на охоте, как выследит зверя и настигнет его. Григорий видел себя уже в дебрях Северо-Енисейской тайги вместе с геологами. Там-то и там-то они сделают привал… А вот тут-то пощупают землю глубоким шурфом.
Еще одна ночь. Только одна ночь!.. А завтра – далекий таежный путь. Хмурое, неприступное Приречье. Угрюмые Киргитейские скаты. Неведомые речки и ключи. Никому не известные горные перевалы… И там, где-то там лежит железо. И его надо взять. Во что бы то ни стало!
Энергично потирая руки, Григорий прошелся по комнате. Потом подложил березовых дров в печку и долго сидел на корточках перед открытой дверцей. Тлеющие угли сверкали, как золото, жаром румяня его смуглые щеки.
Но где же Юлия? Что она там делает вечерами в студии? Читает лекции в школе живописи? Какие же лекции – скоро двенадцать!
Григорий насупился и захлопнул чугунную дверцу печки. Подошел к окну и отдернул гардину на кольцах.
Юлия хлопнула дверью в сенях. Горячая, жгучая струя крови током прошла по телу Григория. Он узнал Юлию по стуку хлопнувшей двери. Она всегда входит громко, шумно, как порыв ветра.
Еще до того как Юлия переступила порог, Григорий вдруг как-то сразу представил ее: гордую, с чуть приподнятой кудрявой головой, синеглазую, смеющуюся, румяную и почему-то с шалью не на голове, а на плечах. Ему даже показалось, что он уже видит ее глаза с лукавинкой.
Так и вошла Юлия. Только шаль у нее была не на плечах, а в руке. Шинель нараспашку. Белые чесанки по колено в снегу, будто она шла не улицей, а сугробами.
– А, дома! Вечер добрый, – громко сказала она, не отнимая руки от дверей скобы, и так же порывисто, как вошла, прошла на середину комнаты и в недоумении окинула все вокруг быстрым взглядом.
На столе – патроны, патронташ, какие-то охотничьи приборы, на середине стола – сверток бумаг, планшет, большой геологический компас, рулетка. На диване – заплечная сумка, рукавицы из собачьей шкуры, вывернутые шерстью наружу, пуховый шарф… У стены – трехствольное ружье, охотничьи лыжи, подшитые камусом – оленьими шкурками.
– Что-то вижу новое, необычное. В дорогу? – спросила Юлия.
– В дорогу.
– Туда, далеко?
Григорий помолчал и медленно проговорил:
– Туда и далеко. Туда, где я еще никогда не бывал. Хочу вот пощупать ту землю своими руками и глазом.
– А я?
– Что?
– Или вы забыли? – спросила Юлия. – Еще в декабре вы говорили, что для поездки в Приречье вам нужен будет фотограф и художник – документировать разведку. И мечтали, чтобы я поехала с вами. И я мечтала увидеть тайгу, горы, леса!.. Побывать там, где растет кедр с золотым венчиком на кроне! И потом, что же вы не сказали, что завтра едете?
Григорий видел, как Юлия сжала в руках шаль и, не глядя ему в лицо, прошла мимо, дохнув на него холодом улицы, и стала греть руки у изразцовой печи.
– Я, кажется, говорил, – буркнул Григорий.
