– Рыболов? – женщина удивленно посмотрела на хмурое лицо путника, но воздержалась от расспросов. «Какая ж рыба в тайге зимой? Да и сам-то он как осунулся! Знать, охотник, а ничего не добыл. Так и мой. Как у него что-нибудь неладно в тайге, хоть не подступайся!» – Она вспомнила о муже и пожелала ему в этот момент удачи.
Григорий подвинулся на табуретке к железной печке. Широко расставив ноги, обутые в меховые унты, ссутулясь, грел руки.
– Чего новенького в ваших краях? – спросил он, не поднимая головы.
– Да чего нового? Телеграмму получили от товарища Сталина.
– От Сталина?! Кто получил? Какую телеграмму?!
– Да мы и получили. Так и написано: поселок Светлые Ключи, Михею Игнатьевичу Ковригину. И благодарность от самого товарища Сталина. Внесли мы с мужем деньги на танк, пятьдесят тысяч. А как же, все должны помогать фронту!
– Хорошо, хорошо, – оживился Григорий, энергично потирая руки. – Ну а еще чего новенького?
– А еще… Были у нас тут геологи. Трое. Мужик с красной бородой да молодой парень с молодухой. Молодуха вышла из тайги, в чем только дух держится. Ознобилась, верно.
Григорий насупился.
– Ну и что же? – спросил он.
– Я же и говорю – искали они железо, а нашли болезнь одну. С тем и уехали туда, к себе, на Енисей. Старик-то все ругался и проклинал худой край. А что худого в нашем крае? Живем все хорошо. А что нет тут железа, так что же! Другое зато есть: охота, рыболовство!..
Григорий сердито посмотрел на словоохотливую хозяйку.
– Ну-ну. Значит, они не нашли железа?
– Его тут и не было!
– Ну, это еще неизвестно: есть тут железо или нет тут железа. Мы еще поищем его! – и, поблагодарив хозяйку, вышел на улицу.
И опять синева неба, непролазное глухолесье, горы!.. Волкодав шел по следу Григория и нет-нет повизгивал от усталости.
«Все то же, все то же: ничего нет! – думает Григорий, идя по маршруту. – Неужели все поиски напрасны? Черт знает что получается!.. А сердце болит».
Усталый, уселся на снегу под кедром. «Куда теперь идти? – спрашивал он себя. – Этот район они обследовали. Значит, надо взять направление к Верхнему Киргитею».
И пошел на северо-запад.
Свистел буран, кидаясь хлопьями мокрого снега. В тайге бездорожье. Идти трудно. И когда только перестанет ветер корежить тайгу? Григорию казалось, что он никогда не выберется из этого хмурого безлюдья. Но вот где-то совсем близко надсадно пролаяли собаки. Григорий вышел к киргитейскому займищу.
Не обращая внимания на рыкающих цепных кобелей, не окинув взглядом обширное таежное займище с двумя домиками, завозней, где была мастерская, он прошел ограду и, оставив тощего волкодава на крыльце, вступил в дом лесничего Ивана Ивановича Найденова.
За широким столом, накрытым узорчатой клеенкой, обедали четверо. На зеленом табурете, спиною к вошедшему, восседал коренастый человек со взлохмаченными волосами.
Григорий прошел в передний угол, снял пыжиковую шапку, обнажив мокрые черные волосы, вяло проговорил:
– Здравствуйте. Здесь ли займище лесничего?
Медленно повернув голову к вошедшему, хозяин ответил:
– Здрасьте. Здеся, конешко, здесь. А вы откелева угодили в тайгу? Садитесь, гостем будете, эх-хе!
И, пытливо прищурив глаза, стал разглядывать незнакомца – давно не бритое лицо со впалыми глазами и щеками, увесистую сумку, трехствольное ружье, кожаную, подбитую мехом тужурку и меховые унты, обмороженные грязные руки. А сам думал: «Эх-хе, весь в коже! По обличности вроде не охотник. Ишь как устряпался!.. И взгляд держит в землю. Откелева он попал в займище? Какая его порода? Эх-хе! Времечко ох какое студеное, вьюжное!..»
Хозяйка, подававшая жаркое, искоса глядела на незнакомца, ждала дальнейших слов «самого». Григорий устало расстегнул ремни трехпудовой сумки и, сняв ее, положил под лавку (в сумке что-то стукнуло), затем поставил в угол трехстволку и тогда уже, распахнув тужурку, ответил:
– Обедайте, обедайте. Вы меня не знаете, Иван Иванович. А я вас знаю понаслышке. А погода в тайге дурная. Устал я здорово. Чуть дотащился до вашего займища. Я еще дней пятнадцать тому назад попал бы к вам, да перепутал или мне неправильно указали, черт знает что. Все ходил на лыжах, а тут сорвался с сопки, и обе лыжины как не бывали.
Все это он говорил небрежно, спокойно разминая плечи. «Эх-хе, вот ишшо черт в коже! И направление перепутал, и все такое протчее, – настороженно думал Иван Иванович. – Фашисты пораспустили свою паскудную породу по всей земле. Глаз надо держать востро!.. Не из их ли партии молодчик? Альбо дезертир. Хрен редьки не слаще!.. Он еще прикинется уполномоченным, как вот прощелыга Перетряхин!» В прошлом году под видом уполномоченного Охотсоюза к нему явился некто Перетряхин, который прожил в займище неделю, а потом угнал лошадь и скрылся.
Но во всем облике незнакомого лесничему человека было какое-то неотразимое обаяние. Иван Иванович вдруг резко встал с табуретки, одернул подол рубахи под ремнем, крякнул и, обращаясь к хозяйке, заговорил:
