– Да што же это я? Гость-то, гость с дороги дальней, Аграфена, ты што, не понимаешь, што ли? Али за горшками и чугунками растеряла ласковые обхождения? Понимать надо! Дом наш честной, гостеприимный! Хоша и на отшибе живем, а ласковые обхождения в доме не вывелись. Раздевайтесь-ка да будьте как дома. Не токмо знакомых да разных таких протчих мой стол потчует, а и всякого, кто идет по лесной тропе через займище, – я всех не обхожу гостеприимством. Ишшо с незапамятных времен мой дедушка и отец Порфирий Иванович…
Иван Иванович впопыхах не заметил, что переименовал своего отца в Порфирия; а незнакомец только морщился.
За столом, кроме Ивана Ивановича и его жены Аграфены, обедали мараловод Павел, угрюмый черный мужчина лет сорока пяти, и лесообъездчик, по прозвищу Вихрастый Игнашка.
Иван Иванович заторопился, не спросив об имени и звании вошедшего, усадил его за стол, держа у себя на уме: «Эх-хе, водочки бы ему влить, а там и язык развяжет. Ну да я с тобой поманеньку управлюсь!»
– А ну-ка, хозяюшка-негодяюшка, подай-ка нам бутылочку зверобойного. Мы ее, эх-хе, давнем с гостем, – и обеими ладонями пригладил всклокоченные волосы.
– Я не буду пить, – отказался гость.
– С устатку пользительно.
– Не вижу пользы, извините.
– А рюмочку? Ишшо, бывало, мой дед говаривал: «Тот не пьет, хто дело не ведет», – и поднес гостю стакан настойки.
Иван Иванович остался с гостем за столом с глазу на глаз. Пропустив по настойчивой просьбе Ивана Ивановича стаканчик зверобойной настойки, Григорий опьянел. Он воздерживался от разговора, думая тяжелое свое: «Приречье вытряхнет из меня все силы. Девятнадцать дней – и все впустую. А Иван Иванович болтлив, как Дарья. Завтра я его вместе с домочадцами мобилизую на работы». Иван Иванович, в свою очередь, думал о госте: «Эх-хе, какой скрытный! Эдакого ежели не раскусишь, в невидимость сдерет шаровары да так выпорет, што и во сне не снилось. Ухо надо держать востро».
Иван Иванович вспомнил сон на пятницу…
А сон был не из приятных. Ивану Ивановичу снилось, будто бы он мчался верхом на гнедой кобыле. И вдруг ни с того ни с сего въехал в покои больницы!.. И, уже подъезжая к кабинету врача, встретился с фельдшерицей, краснощекой Феклой, которая как-то давно выдернула Ивану Ивановичу здоровый зуб вместо больного. И с той поры, как только эта злосчастная Фекла являлась во сне, то непременно случалась беда.
Иван Иванович пошевелил широким задом на табуретке, крякнул:
– Ээ-хе! Какие только беды не приключаются для человека? И все-то человек терпит, кряхтит да везет. Какие только ухабы не встречаются на человечьем пути? Беда. Бывает и так: все идет ровно, славно, любо-малина. И вдруг – нырок. Эге! И человек растерялся. Сильный – тот смелостью берет, умом, напором. Шасть – и перешел нырок жизни. А слабый – тот больше трусостью берет. Эдак остановится и подумает: «Как быть?..» Возьмет да и обойдет ухаб сторонкой. Ну, и никудышный человек, тот, как ухаб, так и пропал. Закопается в этот ухаб с головой – и поминай как звали. Вот оно как, эх-хе! Всякого в жизни видимо-невидимо. Альбо к слову сказать, война… Эх-хе! Война!
В этом месте Иван Иванович окончательно запутался в своей философии и, опасливо озираясь на незнакомца, умолк, не зная, что говорить дальше.
– Спасибо за хлеб-соль, – проговорил гость и устало встал из-за стола. – Я тут у вас, Иван Иванович, буду жить пока в займище. А как долго, дело покажет.
У Ивана Ивановича закружилась голова.
– Эх-хе. Какое же дело?
– Искать буду железо.
– Железо? Оружие, значит?! – Иван Иванович слегка попятился к железной печке, а затем торопливо шагнул к трехстволке незнакомца и заслонил ее спиною.
– Какое оружие? Ничего не понимаю, – пробормотал Григорий. – Придется и вас мобилизовать на поиски. И этих ваших мужиков. Дело зимнее, но что поделаешь? Время не ждет.
– Эх-хе, знамо дело, – вымолвил Иван Иванович, указав глазами Аграфене, чтобы она позвала мужиков из займищной избушки. – А вы хто такие будете? Какие ваши документы? – грозно зарычал Иван Иванович, как только в избу вступили мараловод Павел и конопатый Вихрастый Игнашка. – Тут у нас государственное займище, – строго продолжал Иван Иванович, – в обиду себя не дадим! И разным всяким протчим мы не союзники.
– Кто я такой буду? Да разве я вам не сказал? – удивился Григорий. – Я геолог Муравьев. Ищу месторождение железа. Вот уже девятнадцать дней ломаю себе ноги в Приречье – и пока ничего нет. Прощупаем завтра вокруг вашего займища и вверх по Варгатею. Железо где-то здесь лежит.
– Эх-хе! А я-то забрал себе в голову такое, что не приведи господи, – облегченно вздохнул Иван Иванович. – Ну, вы ступайте к себе, – сказал он мараловоду Павлу и Вихрастому Игнашке. – А знать-то я вас знаю. В обличность только вижу впервые. Это мне про вас, верно, рассказывал непутевый зять?
– Что-то не знаю вашего зятя, – буркнул Муравьев.
– Он ишшо вроде ваш друг.
– Мой друг?!
– Оно самое. Тихон Павлыч Чернявский.
– Чернявский? Он мне ничего не говорил.
