– А-а. – Григорий насупился. – Думать, кажется, легче, чем искать. Здесь все признаки говорят за железо. Богатство здесь черт знает какое. Достаточно месторождений! Но где они? Их надо искать, Иван Иванович. Искать надо! Геолог идет шаг за шагом по следам горных пород, изучая все на своем пути, и по целому ряду мелких признаков он решает свою задачу. Это очень трудно. А вы так думаете!.. Я вот тоже думаю: почему на Верхнем Варгатее такие огромные гари? Лес выгорел! Почему? Не потому ли, что вы здесь в летнюю пору сидите и думаете, а лес горит. Горят миллионы! Горит национальное богатство. Почему? За такие дела я бы собрал всех лесничих и заставил бы их всех в общественном огороде брюкву садить. И садили бы вы эту брюкву до тех пор, пока бы не научились дорожить лесом. Правильно я думаю?
Иван Иванович не успевал мигать черненькими глазками. Он и влево поворачивал голову, и вправо поворачивал, и поднимал недоумевающий взгляд на Аграфену Терентьевну, и все-таки не понял, всерьез или в шутку говорил о лесных пожарах Муравьев.
– Или лес для того и растет, чтобы гореть?
– Пошто?
– Ну а как же?
– Да ведь на каждый аршин лесничего не поставишь, – ответил наконец Иван Иванович. – Наше займище на все Приречье. На тысячу верст один Иван Иваныч. Эх-хе! Причина не моя, ежели я не ероплан. Тут и за лесосеками надобно доглядеть, и за маралами, и разное такое. А тайга-матушка размахнулась от неба до неба, вот и усмотри. На едакой позиции сам черт ногу сломит.
– Ну-ну. – Муравьев покачал головою. – Однако крепка ваша философия. Тот раз вы заикнулись что-то о войне. – Григорий разгорячился. – Да знаете ли вы, черт вас побери, что на фронтах убито два миллиона человек, а?
Иван Иванович растерянно склонил взлохмаченную голову, призадумался: «Как он на меня насел? Зверобойная разобрала. Какой же норовистый, а?» – и, чувствуя, как нестерпимо прижгло зад от печки, крякнул:
– Горячий вы человек! Понятье-то у меня мужичье. Мильен человек, говорите?
– Два миллиона, я сказал.
– Два мильена? Всяко случается в миру, Григорий Митрофанович. Беды человеческие никем не меренные и не вешанные. На том мир стоит. Один умер, другой на свет объявился. Али, к слову сказать, мор полоснет по людскому миру. У-у, сколько горя разного и всякого льется тогда по земле. Мильены вымирают. Али вот война… Вылез немец. Что жа, смотреть ему в зубы? Негоже. Бить надо! Вот и бьем. И Митюха у меня там. А война правого и виноватого, и здорового, и хворого, и доброго, и злого – всех потчует смертью. И чего не переживает мир людской?! Эх-хе! Всякое случается. А через что война? Другой уродится эдакий, вроде Гитлера, ну и беда. Он места себе не находит на земле. Возомнит себя умнее всех и начинает гнуть шальную линию и метит эдаким манером на божницу в святые. То и Гитлер. Такой вырежет в одну ночь два мильена людей, токмо бы свою шальную линию провести в жизнь. Ему што два мильена людей. Эх-хе!
– Крепка ваша философия, крепка, – повторил Муравьев, покачиваясь всем корпусом.
Лицо его покраснело. Ворот гимнастерки распахнулся. Черные волосы растрепались.
Иван Иванович вытаращил глаза и долго держал рот открытым, точно испугавшись самого себя, что так долго и пространно говорил.
– Ну, что же вы замолкли?
– Увольте меня от такого разговора, – взмолился Иван Иванович, ерзая на табуретке. – Увольте. Грамота мне не далась. Понятья широкого не имею. Увольте.
– Ладно, ладно, – забормотал Муравьев, прислушиваясь к вою бури. – Эх, какая ноченька непогодная!.. Как она бродит, весенняя, студеная ноченька, ноченька! А дела мои – дрянь! Дрянь и тысячу раз дрянь! Сколько уж дней в Приречье, а я все еще на распутье. Дрянь дела, дрянь! Я должен что-то решить. Ноченька, ноченька! – и уронил взлохмаченную голову.
Григорий все еще сидел за столом, тяжелый, угрюмый. Иван Иванович, со стороны наблюдая за ним, беспокоился: «А все ж таки задумал он что-то худое. По всему видно. Вернулся эдакий дикий… Присмотреть надо, присмотреть».
Аграфена Терентьевна забралась на печку и оттуда, с высоты, наблюдала за беспокойным постояльцем.
– Э, все к черту! – Григорий так резко повернулся, что смахнул со стола граненый стакан. – Извините за стакан. Извините… – покачиваясь, вышел из-за стола, взял свою трехстволку, мешок и ушел в горницу.
Аграфена Терентьевна, высунувшись с печки, взглянула на разбитый стакан, зашептала:
– Осподи, стакан разбил! Вот ирод-то, вот ирод-то! – и, строго поджав губы, опустила голову на подушку.
Иван Иванович ходил по избе: «Экая непутевая мыслишка бродит у него. Вот ты и возьми». И, сердито ворча, прихватил лампу и ушел в свою квадратную спальню.
Разуваясь у деревянной кровати, Иван Иванович все еще ворчал себе под нос.
– Ить полоснет ишшо в себя. Ему што? Чик – и готово. А тут тогда хлопочи за него? Эх-хе, беда! – кряхтя, сбросил с себя замасленные, лоснящиеся шаровары и, уже забравшись в постель, задул лампу.
