Но уснуть не мог. Слова Муравьева не давали ему покоя: «Как видно, он назвался с приреченским железом, а железа нет. Теперича ему дорога закрыта в обратный ход, эх-хе. Ишшо со зверобойной натворит делов. Вот ты и возьми, а?» Долго ворочался с боку на бок, потом встал, потихоньку, на ощупь подошел к створчатой двери горницы и приложился к выпавшему сучку.
Муравьев все еще сидел за столом, облокотившись и под виски подперев руками черную голову. На его высоком лбу не расходилась складка какой-то упорной мысли. На столе перед ним лежала развернутая геологическая карта. У лампы чернели грудой какие-то камни.
«Поди ты, думает, а? – размышлял Иван Иванович у глазка. – А чего бы думать? Харч мой, обиход мой, живи себе на полную необходимость. Нет железа? Так и скажи: промахнулся, мол, не обессудьте. Так-то люди добрые делают. А ведь што ты? Какая твоя порода? Нет, уж, ежели уродится скотина с коротким хвостом, сколь ни тяни, длиннее хвост не вытянешь. Эх, кабы мне твою грамоту инженерную да твои годы, я бы еще показал, почем сотня гребешков!»
Мысленно рассуждая с инженером Григорием, Иван Иванович неосторожно нажал на дверь, она жалобно запела… Григорий порывисто повернул голову. Иван Иванович порывисто попятился от двери и опрокинул стоявшую на табуретке макитру с тестом. Макитра грохнулась об пол и разлетелась вдребезги. Выругавшись, Иван Иванович шагнул в тесто.
– Ах, мать пресвятая богородица! Да это кого же там черти давят? – подала визгливый голос с печки Аграфена Терентьевна.
– Молчи ты, квашня, со своей богородицей, – зарычал Иван Иванович, чавкая налипшим на подошвы тестом. – Огня подай!.. И наставит этих горшков, што не проехать и не пройти!..
– А тебя куда черти перли? – слезая с печи, ворчала Аграфена Терентьевна. – Ты куда тут ездил-то, што в куть заехал? Уж не разбил ли ты макитру, леший? – В темноте на ощупь она побрела к печурке за спичками и прошлась по расплывшемуся тесту. – Ах, богородица, дева пресвятая, да вить этот хрыч макитру ухряпал! И куда тебя только перло впотьмах!
Распахнулась дверь горницы, и на пороге появился Григорий.
– Беда у нас, – Иван Иванович развел руками.
– Вижу, – улыбаясь, сказал Григорий. – Да вы проходите ко мне в горницу.
Иван Иванович, воровато взглядывая на Аграфену Терентьевну, топтался на одном месте.
– Ну, заходите, Иван Иванович.
– Это я-то?
– Ну да.
– В горенку?
– Ну да.
– Да как же!.. Эх-хе! У меня ить, Григорий Митрофанович, и ноги эдаким манером в тесте.
– На тряпку, хрыч! – выругалась Аграфена Терентьевна, бросив мокрую тряпку.
Иван Иванович кое-как вытер босые ноги и с болезненным замиранием души вступил в горницу. Григорий закрыл за ним дверь и указал на стул:
– Присаживайтесь.
– Это я-то? Да уж, верно, поздний час, Григорий Митрофанович. Что-то у меня крыльца побаливают, – пожаловался Иван Иванович, досадуя на все происшедшее, и, тяжко вздохнув, опустился на стул.
Прихрамывая, шаркая подошвами меховых унт, Григорий медленно шагал по горнице, думая об одном и том же. Бесплодные поиски железа в Приречье измотали его физически и нравственно. Густая черная поросль покрывала его давно не бритое лицо. Щеки глубоко ввалились, глаза, перетянутые синевой, выражали невероятную усталость. Ноги болели от ревматизма, малярийный озноб лихорадил все тело, и даже зверобойная настойка не помогла.
– Вы хорошо знаете тайгу, Иван Иванович? – глухо спросил Григорий.
– Вроде знаю, – неуверенно ответил Иван Иванович.
– А речку Дашку?
Иван Иванович прикрыл веками глаза, подумал:
– Не слыхивал. Да вить кто ее знает, может, есть и Дашка, и Марья. Тайга – неписаная книга. Тут реки, да горы, да ручьи исхлестали все вдоль и поперек. Такая путаница! Так што и ума не приложишь, где какая река начинается и где которая кончается. Эх-хе! Тайга-матушка…
Григорий остановился, спросил:
– Будете искать железо?
– Это я-то?
– Ну конечно!
– Надо бы подумать.
Иван Иванович склонил голову набок, подумал: «Ну, кажется, остыл малость. А все ж таки по обличности он хворый».
– Подумали? – напомнил Григорий.
– Эх-хе. Вроде могу пособить, – ответил Иван Иванович, не подумав. – Таперича можно пойти к себе? – спросил он, намереваясь встать со стула, но Григорий, порывисто вытащив из объемистого кармана кожаных брюк ржаво-бурый камень, поднес его к самому носу Ивана Ивановича и, пробуя в руке его тяжесть, глухо спросил:
– Вот это вы видите?
Иван Иванович вздрогнул, плотнее прижался к спинке стула.
– Знамо дело, – вежливо пробормотал он, косясь на камень.
«Ну, ежели он сдуру запустит камнем в меня? Ить это… Эххе». – Иван Иванович просунул толстую ногу под круглый стол и, убедившись, что там порядочная пустота, решил, что этой пустотой он на первый случай воспользуется, а там дальше – что бог пошлет.
