– Что вы, что вы! Зачем переписывать всю картину? Детали, только детали!.. В деталях надо другое выразить – и только. Это так просто, это так просто! Взгляните, каким зверем смотрит ваш лейтенант у пушки! В глазах и ненависть, и зло, и непреклонность… Ваш лейтенант выдуман. Такого в жизни не бывает. Пишите правду, правду!.. Искусство не признает ходульных плакатов. Только так, только так, или картина погибла. А жаль, очень жаль!
И опять сытый, довольный смешок и елейное, вкрадчивое покашливание. У Григория сердито сомкнулись брови. Опять разглагольствовал Ясенецкий.
– …Какая сила! Какое проникновение в тайну души человека у Ван Дейка! А вы говорите о Верещагине? Что такое Верещагин? Суховат, бледноват.
Григорий с шумом распахнул створчатую дверь в комнату Юлии. Ясенецкий в черном костюме, в красных штиблетах взглянул на Григория мутными глазами, кашлянул.
– Вы приехали? – удивилась Юлия.
– Да, да, приехал, – неласково буркнул Григорий и, пригнув голову, угрюмо посмотрел на Ясенецкого.
– Что же вы такой хмурый? – спросила Юлия.
Она стояла у окна в темном шерстяном платье. Ее кудрявые волосы падали золотыми кольцами на лоб. Григорий заметил только эти кольца и ее смеющиеся красные губы.
– Хмурый? Вероятно, с дороги, и все такое. Погода весенняя… То мороз, то оттепель, то снег, то черт знает что. А ко всему оказался невольным свидетелем вашего громкого разговора, – и, щуря глаза, взглянул на Ясенецкого. – Значит, ненависть воина к врагу, непреклонность отстаивающего Родину бойца выдумана? Значит, это не есть правда? Вот вы говорили о Ван Дейке, ругали Верещагина. Значит, у нас нет ни художников, ни картин? – зло продолжал Григорий. – А Суриков? А Репин? А Тропинин? А Левитан?
Ясенецкий засуетился, пробормотал:
– Позвольте! – и умоляюще посмотрел на Юлию, как бы прося у нее поддержки. Юлия улыбнулась.
– М-м… Мне… Мне совершенно не ясны ваши вопросы, Григорий Митрофанович. Совершенно не ясны. – Он в недоумении развел руками. – Мы имели в виду картину. Обыкновенную картину. Вот эту, – он показал на большое недорисованное полотно Чадаевой «На линии обороны».
– Мне ясно, что вы имели в виду, – резко ответил Григорий. – Сбить художника с толку, запутать!
Ясенецкий пролепетал что-то еще более невнятное, поспешно натянул пальто с шалевым каракулевым воротником и, слегка кивнув головой Юлии, бесшумно выскользнул из комнаты.
Юлия громко расхохоталась:
– Убили! Прямо убили! – проговорила Юлия и, взглянув на Григория смеющимися глазами, опять захохотала. – Вот это мне нравится, ей-богу! Я и не подозревала, что вы такой горячий человек. Таким я вас вижу впервые и очень рада.
Григорий долго смотрел на картину. На столе эскизы, рисунки. В комнате пахнет красками, маслом.
– Вы хорошо написали лейтенанта, – сказал Григорий.
– Вам нравится?
Григорий, присматриваясь, сказал:
– А знаете… Он чем-то напоминает Федора.
– Федора? – Юлия опустила голову.
– Да, это Федор, – повторил Григорий. – И взгляд его, и глаза, и этот его своеобразный поворот головы… Он что, позировал?
– Нет-нет. – Юлия смутилась и покраснела. – Просто совпадение… Но критики… критики сбивают меня с толку. Иной раз голова кругом идет, и я ничего не понимаю. Я просто не хочу писать картину. Не хочу!..
Щуря глаза, Григорий с укором посмотрел в лицо Юлии, на розоватую мочку ее уха, на завитушки волос у виска и зашагал по комнате. Да, это уже не та Юлия, которую он встретил тогда в полумраке вагона!..
– Ну-ну. И руки по швам? – буркнул Григорий.
– Как это: по швам?
– А так. Вы для кого пишете картины? Для критиков или для народа? Будьте смелее, смелее! Надо уметь не только написать правду, но и отстоять правду. А вы? И голову набок?
В глазах Юлии искрился лукавый огонек. Убирая со стола кисти, краски, эскизы, бумагу, она удивленно говорила:
– Да вы ли это? Мне кажется, я вас совсем не знаю. И что вы все похаживаете да покашливаете? Я хочу смотреть на вас. Слушать вас. Садитесь вот сюда. И будем пить чай. Ужинали? Не важно! Я вас буду угощать. И говорить, говорить. Долго, очень долго!..
Юлия властно положила свою маленькую руку на плечо Григория, усадила его на стул.
– Что в Приречье?
– Пока мои мечты, – тихо ответил Григорий.
– А железо?
– И есть, и нет. Искать надо.
– Как вы жили там? Хорошо?
– Поживал помаленьку.
– Вы очень тугой на слово, – Юлия рассмеялась. – Да вы говорите, говорите!.. Я хочу вас слушать. Или вы разговариваете только о взрывах?
Григорий пожал плечами, закурил. «О чем говорить? Мне просто хорошо видеть ее и молчать. А говорить? О чем?»
